Легальный нелегал

Глава 17

Утром, пополнив бак горючим, маневрируя скоростью, двинулся к цели. Проехав перекрёсток, зорко вглядываясь в толпу, медленно покатился к магазину. Мои товарищи, замаскированные и ничем не отличающиеся от пьяни, оживлённо о чём-то трепались с новообретёнными друзьями. Федя, держа бутылку в вытянутой руке, разлил бормотуху в дрожащие стаканы похмельнобольных. Чокнувшись с собутыльниками, смело, прямо из горла проглотил остатки. Такой же процедуре подвергся и Лёша.

Запрыгнувших на заднее сидение товарищей пискляво спросил:

— Полегчало, папеньки?

— Всякую дрянь пил, но такое! — Федя почмокал губами. — Спаивают и травят народ чем попало.

Включив передачу, спросил:

— Куда едем?

— Давай в сторону Северного вокзала, там поглядим, — махнул рукой Лёша.

Ответив:

— Понял, командир.

Поймал в зеркале лица пассажиров, сказал:

— Насчёт спаивания скажу так: такие вещи делаются по принципу — нет рабочих — нет проблем. Споив рабочий класс, как самую активную русскоговорящую часть общества, государство избавляется от такой головной боли, как революционная ситуация.

Воодушевлённый вниманием столичных оперативников, спугнув сигналом стайку девушек, переходящих дорогу в неположенном месте, продолжил:

— Для революционной ситуации нужны условия: экономический, а затем и политический кризис. В Узбекистане не вижу признаков этой самой пресловутой ситуации.

Лёша поддержал скучную тему вопросом:

— Уверен?

— Абсолютно.

— Поясни.

— Хорошо. Каковы главные признаки революционной ситуации?

— Низы не хотят, а верхи не могут жить по-старому.

Это классическая форма, и она несколько устарела. Для среднеазиатских республик и особенно для Узбекистана и Туркмении такое определение не подходит. Здесь не может возникнуть именно революционной ситуации в философском её понимании. В этих республиках байско-хамская власть была, она никуда не делась, она будет ещё тысячу лет, кто бы ни был её правителем. То есть что низы, что верхи устраивает такое положение дел. При Советской власти в промышленных городах Узбекистана был рабочий класс как главная сила в революционной борьбе. Каримов этот класс свёл к нулю. Следующее: вертикаль власти выстроена так, что все повязаны друг на друге, но в пределах одного господствующего клана. Раз так, отпадает ещё один признак революционной ситуации — недовольство одного из звеньев верхушки и способность её к самостоятельному выступлению и борьбе. Это я назвал объективные причины, есть субъективная — отсутствие оппозиционных партий, которые смогли бы возглавить борьбу.

— Но оппозиция, однако, существует, значит, не исключена борьба! — возразил Лёша.

— Внутренняя оппозиция доморощенная и прирученная, её в расчёт брать нельзя. Внешняя же оппозиция, удобно рассевшись в Турции и Европе, осторожно обливает Каримова помоями.

— А радикалы?

— Это не оппозиция. Это движение, своего рода реформаторы, революционеры, их цель — вооружённая борьба с существующим режимом и построение мусульманского государства.

— Значит, они контрреволюционеры?

— Нет. Контрреволюция предполагает борьбу свергнутого режима против революции и восстановление прежних порядков, — запыхтел я, не сразу заметив весёлых искр в глазах москвичей.

Федя хмыкнул:

— Значит, ты исключаешь революцию в любой её форме?

— История учит: «Буржуазная революция порождает социальную, главной целью которой является разрешение противоречий между производительными силами и строем». В Средней Азии строй до сих пор феодальный. Царь за уши втянул Туркестан в развитой капитализм, а Владимир Ильич втянул всю эту дикую орду в социализм. Так не бывает и не должно быть. Они не прошли этапы в своём становлении ни как народ, ни тем более как государство. В современном Туркестане процесс ликвидации феодализма не завершился, это факт. Революция, как утверждение нового, которого у них нет, им не грозит. Революция, как понятие историческое, приобрело другой оттенок и другой смысл.

— Путчи, восстания, мятежи?

— Я бы назвал проще — разборки внутри государства ради захвата власти, но без изменения государственного строя.

— Внешнее вмешательство исключено?

— Не исключено, и оно приведет лишь к смене верхушки.

— Однако…

— Я понял, Лёш. Исламисты на сегодняшний день разрознены, в их рядах пока, подчёркиваю — пока, нет единого руководства.

— Фу, — поморщился Федя, — каша какая — то. В спецшколе КГБ я всегда с трудом проглатывал такое.

— Каша, — согласился я, — сам порой понять здесь ничего не могу.

Лёше было интересно посмотреть на эту кашу в моей голове:

— Ты говоришь о всей Средней Азии? Как же Казахстан?

— Во-первых, в целом Казахстан к региону Центральная Азия не относится, так же, как и северная Киргизия. Но суть не в этом. В Казахстане и в Киргизии демократия существует давно.

— Что — то не слышал.

— У них своя, степная демократия. У кочевников решения принимают на курултае, и решения большинством, а не одним беком или ханом.

Проехав северный вокзал, Лёша постучал по моему плечу.

— Тормози. На базе быть не позднее восемнадцати.

Придурковато улыбаясь и прижав руку к сердцу, Федя заёрничал:

— Хоп, товарищ командир, и обещаем вести себя культурно.

Пересев на переднее кресло, тот сказал:

— Трогай, не надо стоять.

Объехав очередной ухаб, покосившись на белокожего москвича, спросил:

— В Москве солярии не понастроили или очередь большая?

— Молодец. Счёт один — один. Соляриев много, времени не было на подготовку.

Ударившись на ухабе головой о потолок, бледнолицый прошипел:

— Думал, только в Москве дороги дрянь, но и здесь дырок на асфальте, как у собаки блох.

— Был в Ташкенте?

— В семьдесят восьмом году на соревнования ездил. Тогда город запомнился другим.

— Более красивым?

— Зеленее, интереснее. Нынешний серый какой — то, весь перепахан, будто осаду ожидают. Помню политые улицы, девушек в лёгких платьицах. А сейчас кругом дамы в цветных штанах и платьях ниже колен. Холодно им, что ли?

Выкручивая руль влево — вправо, подыграл товарищу:

— У них, брат, долгожданная свобода и независимость, а главное, самостоятельность в принятии решений без консультаций с Москвой.

— Штаны-то при чём?

— А это вроде защиты. Им тогда такие франты и обольстители, как ты, не страшны́. Недавно вычитал из их учебника истории интересную мысль, послушай: «Русские принесли местному населению неисчислимую тиранию, отняли его свободу и гордость». И вот, Федя, чтобы повторно не потерять свободу и гордость, стали поголовно переходить на штаны и тюбетейки.

Федя рассмеялся:

— Ну да, то-то я смотрю, как их девы-молочницы, пока мы с Лёшей топали до трассы, пялились на нас.

Проехав по улице Обидова, пересёк кольцевую.

— Э-эй, ты куда путь держишь, Сусанин?

— Ты есть хочешь? Хочешь! Вот и везу в одно знатное местечко на берегу Салара.

Место, куда я привёз гостя, тому понравилось, и особенно топчан, перекинутый через отведённый от речки арык.

Оставив обувь внизу, Федя растянулся на кошме, заложил руки за голову. Сладко зевнув, лениво проговорил:

— Лежать бы вот так всю жизнь, да сквозь крону винограда глядеть на солнышко, чтобы вот также рядом фырчал шашлык на мангале, в тандыре томилась самса, пить чай с аксакалами, вести с ними степенную беседу и учиться у них уму-разуму.

— Надоест быстро.

Усевшись по-восточному, Федя пожалел меня:

— Эх, Никола, нет в тебе романтики.

Затем встревожился:

— Что-то не вижу, кто бы заказ принял?

— Не боись, у этого кулинара свои правила.

— Какие?

— Увидишь. Вон, кстати, он сам катится.

Маленький, толстопузый, краснощёкий чайханщик в белой рубахе подкатил к нам, держа в одной руке чайник, в другой две пиалы. Поставив принадлежности на столик, крикнул в сторону подсобного помещения:

— На двоих.

Приятно улыбнувшись, пожелав приятного аппетита, тот собрался было уходить, как Федя бросил ему в спину комплимент:

— У Вас, уважаемый, усы как у Будённого!

Уважаемый не ответил, уважаемый сплюнул и важно удалился.

Толкнув москвича, я прошипел:

— Ты бы ещё сравнил его усы с усами Сталина!

— Не отошёл от прежней командировки, вот и хотелось чуток подурачиться в мирной обстановке.

— Ты не в России. С девяносто первого года Фрунзе, Будённый и иже с ними товарищи здесь не в почёте. Также они очень не любят, когда упоминают татарскую конную бригаду, громившую в двадцатых годах шайки басмачей.

При виде девушки с подносом дымящегося шашлыка Федя поднялся с места. Приняв заказ, промурлыкал:

— Катта рахмат, яхши кыз! [2]

Поставив поднос на столик, сел, подломил под себя ноги. Прижав левую руку к сердцу, заглянул в мои глаза, указал на шашлык:

— Мархамат, урток! [3]

Не остался в долгу и я. Плеснув чай в пиалу, сделал небольшой глоток и подал её товарищу, проговаривая сию минуту рождённые две строчки:

Силу даст тебе напиток, он же охладит,

Затуманенный рассудок мигом остудит.

Умело приняв посуду, Федя отхлебнул чай и, более не сдерживаясь, разъярённым котом набросился на горячее мясо, обжигаясь, урча, вымазываясь в жире.

Чайханщик издали оценил поведение гостя, засуетился около тандыра, выбирая наиболее подрумяненные самса.

В итоге на двоих двенадцать палочек шашлыка и шесть самса исчезли в основном в желудке московского гостя.

— Ты сейчас похож на влюблённого, объясняющегося с любимой в парке Горького в Москве.

Вытерев вспотевший лоб, затем губы, Федя отрицательно замотал головой:

— Нет, Коля, это гораздо лучше, приятнее и безопаснее. Лирики никакой, а толк явный.

Я рассмеялся:

— Кто — то недавно упрекал кого — то в отсутствии у того некоторого качества!

Очень довольный товарищ пропустил замечание мимо ушей.

— Что ни говори, а в Азии свои плюсы. Представь себе сюжет: в нашей компании оказались девочки, значит, появится спиртное. Тогда вся поэзия Востока — коту под хвост. А почему?

Не дожидаясь моего ответа, сам же ответил:

— В чайхане неважно, какой ты, кто ты, какую должность занимаешь и сколько у тебя денег. Здесь, как в бане, все равны: все красавцы, все умники, все богатые, все друг другу братья. Но только стоит появиться Евиным дочкам, всё разладится. Мужики начнут друг перед другом выпендриваться, кичиться да корчиться. До мордобоя дошло бы — точно! А сейчас красота! В общем, где тонкое, там начинается Восток.

Заметив мой открывающийся рот, тот предостерегающе поднял ладонь.

— Сухов прав по-своему, я по-своему. Тонкое не в смысле прочности, а тонкое в понимании философии. Только здесь самый плюгавый мужичонка может показаться перед женщиной колоссом.

— Даже этот чайханщик?

Поставив пиалу на стол, ценитель Востока сделал замечание:

— Чего рот растянул? Твоя ухмылка подтверждает мой вывод — ты сухарь. Скажу по секрету, Лёша тоже сухарь, но тройной закалки.

Однако скоро ему пришлось спуститься с небес. На прощанье чайханщик, увидев в нас благодарных гостей, просил почаще захаживать, обещал молодого барашка и сногсшибательный плов. Федя клятвенно обещал. Пожимая тому руку, спросил неосторожно:

— Друг, а флаг зачем повесил?

— Как зачем? — засуетился и занервничал чайханщик. — Это символ нашей государственности!

Потом, воскликнув: «Йе!», подозрительно уставился на нас, по-тараканьи зашевелил усищами, спросил:

— Может, вы против власти, а? Может, флаг не нравится или, может, не любите нашего дорогого, глубокочтимого и мудрого Президента Ислама-ака?

Незаметно для патриота ткнув Федю под рёбра, льстиво проговорил:

— Ака, Вы не поняли! Он хотел спросить, почему только флаг, а где портрет дорогого Папы и другая символика. Вы на него внимания не обращайте, его только два дня назад из психушки выписали, да, видать, не долечили.

Поманив нас пальцем, ака пригласил пройти в подсобку.

— Вот Ислам-ака, — торжественно произнес он, показывая на портрет, — а вот символика с гербом и гимном. Я истинный патриот Республики Узбекистан!

— О, это очень ценное качество. Вы просто молодец! Да, ещё по-русски говорите чисто.

Толстяк поморщился.

— Э-э, надо скоро забывать этот язык. Мои дети, слава Всевышнему, на нём не говорят, только на родном — узбекском. В школе сейчас английский надо изучать, русский надо совсем убрать.

Осторожно, боком отойдя от портрета Папы, патриот обратил пылающий взор на моего товарища, решительно заявил:

— Тебе надо ещё долго лечиться!

И постучал пальцами в железную грудь Феди, затем по лбу.

Отъехав от чайханы, спросил москвича с иронией:

— Ну и как твоя философия о тонкости Востока?

Оскандалившийся товарищ, грубо ругнувшись, вопросил:

— И откуда столько мусора в голове этого обрубка?

— Объяснить?

— Попробуй.

Я сам часто заходил в тупик, общаясь с гражданами. Моё понимание вопроса может тебя не устроить, тогда поспорим. Советская власть под идею равенства и братства заложила бомбу замедленного действия и такую же бомбу, а может, и более крупного калибра, заложила в национальный вопрос, утверждая, что, если существует равенство народов, значит, родилось условие, при котором любая нация способна развиваться свободно, но по законам истории. Советская власть определила им национальность в границах, неосторожно очерченных Владимиром Ильичом. Внимательно посмотри на карту, и ты увидишь, что границы нынешних республик Средней Азии проходят по меридиану, параллели или просто по реке. В прошлом, живя в условиях феодализма на общей территории племенами и группами, они практически не подвергались гнёту со стороны больших и сильных государств. Национальный вопрос в тех условиях возникнуть не мог, он стал возникать в условиях единого государства под названием Советский Союз. При царе-батюшке было проще, никто им идеи не насаждал, не образовывал и не окультуривал. Почитай их газеты на досуге…

— Мне, братишка, читать их некогда, и мы не за этим свалились сюда. Ты лучше поменьше выделывайся, а побольше просвещай, — шутя заметил Федя, но я чувствовал, что ему интересно послушать мой бред.

— Ты что заканчивал? — спросил москвича.

— Я же тебе говорил, спецшколу КГБ.

— Это я помню. Образование какое получил?

— Московский политех.

— Вам преподавали философию, научный коммунизм, политэкономию…

— У меня по ним тройки были.

Вспомнив былые счастливые студенческие годы с прогулами, загулами, кутежами и бессонными ночами перед сессиями, бывший студент оживился:

— Не поверишь, на третьем курсе случай такой вышел…

Я его перебил:

— Федя, их газеты читать невозможно, предварительно не приняв слабительное. СМИ захлёбываются гневом, когда пишут о прошлом советском и о том, как они в тех условиях поголовно стремились к свободе, как они вели освободительную борьбу против колониального гнёта, как они мечтали иметь свою идеологию и свой путь развития. Их нынешняя идеология — обособление узбекской нации как великой, а это, ты понимаешь, ведёт к угнетению других народов, живущих на данной территории. Вот тебе и национальный вопрос! Не помню, на каком съезде КПСС говорилось, что в СССР достигнуто правовое равенство, что ушло в прошлое хозяйственное неравенство и что каждая нация имеет право на свою культуру, образование и науку. Федя, ты не помнишь, чьё имя носила Академия наук РСФСР?

Коллега порылся в мозгу, покусал кончик языка, почесал мочку уха и даже в поисках ответа зажмурил глаза. Не найдя его, поднял руки:

— Вот чёртова память, подвела.

— Тебя она не подвела. Она у тебя, как информационный фонд жизнедеятельности, в полном порядке. Академии наук РСФСР не существовало, а вот во всех союзных республиках они были, они существуют и поныне. Вот тебе и равенство. Хозяйственного равенства тоже не было. Был я еще тогда маленьким и сопливым, но помню, как с матерью ездили из Казахстана в соседнюю Узбекскую ССР за продуктами. В Узбекистан нескончаемым потоком из РСФСР шли эшелоны с лесом, стройматериалом, машинами, станками; из Казахстана сюда шло мясо и пшеница. Обратно, но не эшелонами, а частниками на машинах на российские рынки свозились арбузы и дыни, где те с наглыми рожами гребли лопатой рубли.

— Это «твои» бомбы сработали?

— Давно. Хлебнёт ещё проблем Россия с бывшими своими братьями. Но главную бомбу заложили в национально-территориальный вопрос.

— Не понял!?

— Вот ты русский, я и Лёша русские. Русских в России десятки миллионов. А назови мне, друже, свою столицу?!

Федя поскрёб затылок и протянул:

— Поня-я-тно. Народ есть, а своей земли и статуса не имеем.

— Да. И этот вопрос считаю главным. Исторический парадокс, которому нет логического объяснения, должен быть исправлен, иначе быть беде.

— А с этими как? — Федя кивнул за борт.

— У них главные события впереди: махровый национализм, экстремизм, сепаратизм.

— Прямо диалектика, как говорил когда-то товарищ Сталин.

— Нет. Диалектика предлагает развитие общества. Это же общество вопит на весь мир, что строят демократию, но живет по законам феодализма!

— Трудно?

В упор посмотрев на товарища, ответил:

— Их СМИ — аналог советских, где сплошь и рядом: «одобряем», «поощряем», «повысим план ещё на двести процентов», «рукоплещем любимому президенту» и, конечно, «клеймим позором прошлую ненавистную советскую власть». В первое время подходил к анализу прессы, как учили: разложить изложенное на части, проработать их и, синтезировав, получить ясную картину. Из затеи ничего не получилось. Тогда…

Резко нажав на тормоз, отчего Федина голова едва не пробила лобовое стекло, выскочил из машины. Подбежав к насмерть перепуганной, вросшей в асфальт девушке, заорал:

— Ты куда, коза безрогая, лезешь? Это машина, понимаешь, а не мужик?

Вышедший следом товарищ подошёл к готовой зареветь молодой и симпатичной, бережно обнял её за плечи и, пропев сладким голосом:

— Не обращайте на него внимания, он только недавно вышел из психушки.

Оторвал девушку от асфальта. Ехидно посмотрев на меня, интригуя на ходу и ведя коварные речи, повёл её через дорогу.

— Вы правы, милая барышня, ездить не могут, а за руль садятся. На таких надо в милицию заявлять и общественность на ноги поднимать. Вас как зовут?.. Вероника! Прекрасное имя, редкое… Идёмте, идёмте. Вот так, раз-два, раз-два… Да не смотрите Вы на него, псих он и есть псих. Я просто обязан после такого стресса справиться о Вашем здоровье. У Вас какой номер телефона?.. Ага… А ручки у Вас не найдётся?.. Вот спасибо! Так я позвоню?

Сопроводив взглядом задние формы нарушительницы правил дорожного движения, московский донжуан прокричал вслед:

— Я сегодня же позвоню.

Заняв место в машине, товарищ поцокал языком:

— Хорошая девушка, жаль, времени нет.

Слегка задетый за «психа», посоветовал ему стереть цифры с ладони.

— Ладно, ладно, сам знаю. Трогай давай, аксакал. И кстати, если думаешь, голова у меня чугунная, ошибаешься. Будь внимательнее, не хватало нам перед операцией в ментовско́й протокол попасть.

Углубившись в город, Федя внёс предложение продолжить прерванный происшествием разговор, на что я, кивнув на лобовое стекло, ответил:

— Может, перенесём разговор на потом? Сегодня я уже рисковал твоей головой.

Ощупав голову, Федя быстро согласился.

Высадив его в переулке, поехал на заправку. Под заглушку залив бак горючим, заполнил две канистры про запас. В десятилитровую ёмкость налил водопроводной воды. Проверив запаску, уровень масла, тщательно прибрался в салоне. Попросив у соседа шланг, подверг внешнюю оболочку железного коня водной процедуре и загнал его в стойло. На временную базу доехал на такси. Сдвинув щеколду, не тревожа слух жильцов противным железным скрипом петель, аккуратно открыл калитку. Василич, театрально восседая на матрасе, чихвостил на двух языках понуро стоявшего Самсунга. Лёша и Федя, облокотившись на железные перила, с интересом слушали крепкие выражения. Подойдя к высокому судье, поздоровался с ним за руку и, показав в сторону Петрухи, спросил:

В чём виновен сей гражданин?

Кипятясь, Василич объяснил причину своего негодования:

— Говорю этому обормоту, ребята скоро вернутся из города уставшие, пропыленные и ослабевшие, беги в духан, бери чем освежиться да подкрепиться. Денег дал.

Посыльный мальчик Петруха пробурчал:

— Хотел как лучше. Вон у Катьки спроси.

— Вот теперь сам будешь жрать эти помои и лакать свой «Узбекистон», — объявил приговор судья.

Взяв в руку пол-литровую банку кабачковой икры, в другую — бутылку вина, Василич снова вскипел.

— Сколько бутылок этой дряни взял?

— По две на человека, а Катьке пивка.

— Катьке, Катьке, — судья несколько понизил тон. — Взял бы лучше пятьдесят третий портвейн, всё лучше.

В действие вмешался Лёша:

— Да шайтан с ними, с этими пузырями. Человек хотел как лучше.

Вечер, по обыкновению, прошёл весело, но без нашего участия. После второй бутылки Василич пришёл в полное равновесие, больше не ругал Самсунга, Катьку называл невесткой, а нас — пацанами зелёными.

Покинув топчан, я выманил Катьку и, отойдя с ней в сторонку, внушительно спросил:

— Тебе дядя Слава близкий человек или напару с Самсунгом используете его?

Львица трущоб ко мне относилась враждебно. Исподлобья поглядев на мою колючую физиономию, отступила на шаг. Прижав кулачки к груди, красная как кетчуп разомкнула крепко до этого сжатые губы:

— Он мне как родной.

— Руки опусти, не на ринге, смотри мне в глаза… Врёшь, ты его боишься… А теперь слушай и запоминай, — приподнял пальцем её подбородок. — Нас с пацанами два дня не будет. За дядьку отвечаешь своей причёской. Без длительного присмотра его не оставлять, водку жрать умеренно и еду готовить. Ферштеен?

Освободив свой подбородок, львица наморщила лоб:

— Чиво?

Отвернувшись от испуганной Катерины, вернулся на топчан. Присев рядом с веселившимся Василичем, сказал:

— Нас с пацанами двое суток не будет, им отдохнуть надо от суеты городской. На рыбалку поедем на Сырдарью. Катьку предупредил, чтобы обед с ужином были.

Не артачась, тот дал «добро».

Посидев с полчаса, попрощался со всеми, а Катьке показал кулак.

Дома, завалившись на диван, что при Майке строго каралось, закинул руки за голову. Уперев глаза в потолок, сотрясавшийся от сапожного громыхания соседей и дробного топота собачонки, по привычке провёл «разбор полётов».

Порой не очень связанная, неудачно сформулированная ребятам моя позиция и, а это я сейчас осознал чётко, не оправданная ничем откровенность отозвалась височной пульсацией. Майка, добрая женщина, называла меня ослом, я же был более категоричен и назвал себя трансгалактическим идиотом, тупым «нарциссом», кривлякой и параноиком. Массируя «умную» голову, непроизвольно вызвал в памяти последний перед экзаменационными испытаниями разговор с куратором…

Войдя в мою комнату, присев на кровать, Павел Сергеевич спросил:

— Ты как относишься к рыбалке?

Поглощённый в изучение нудных параграфов, машинально отчеканил только что прочитанное:

— …Воздерживаться от оказания помощи любому государству, против которого…

— Полностью с тобой согласен, — рассмеялся Павел Сергеевич, закрывая «Международное право». — Так как насчёт рыбки половить?

— Согласен, но вот…

— Тогда на сборы десять минут. Машина у гаражей.

До места ехали два часа, большей частью по просёлочным дорогам. Павел Сергеевич оказался хорошим рассказчиком анекдотов. Зная их великое множество, поддерживал во мне бодрое настроение. Закончив рассказывать анекдоты, перешёл на красоты местной природы, преувеличивая её достоинства над другой флорой.

— Я, Коля, возвращаясь из очередной командировки, брал бутылку «Русской», хлеб, сальца, огурчики и уезжал в лес, поближе к речке. И чтобы недалеко располагалась деревушка с церквушкой.

Не подлаживаясь под вкусы начальства, выразил свое предпочтение и слегка поддел куратора:

— Мне больше степь по душе, ковыльно-золотая, пахучая, волнистая да широкая. А в лес подышать и поесть чёрного хлеба выезжал полковник Исаев Максим Максимович, он же Штирлиц.

Ничуть не обидевшись, Павел Сергеевич согласился:

— Ну и ладно.

К озеру подъехали с южной стороны. Не производя рекогносцировки, полагаясь на «хорошо клюет там, где нет рыбака», размотали снасти. Единственный спиннинг со старой катушкой поставили на самодельную, сделанную из проволоки подставку. По рыбацкому обычаю трижды поплевав на наживленный крючок, забросили удочки.

Догадываясь, что Павел Сергеевич вытянул меня на волю не ради удовольствий, всё же задавать вопросы, висевшие на кончике языка, не спешил.

Окинув озеро через солнцезащитные очки, вроде как задавая вопрос исключительно себе, куратор произнёс:

— Должна быть рыба, уверен!

— Я тiльки на Днiпру бачил велику рибу. У цем же багнище, мабудь жаби, змии, та водяний.

— Ну кто же сравнивает? — улыбнулся Павел Сергеевич.

И, закурив, протянул пачку мне.

— Проверяете? Знаете же, что бросил дымить. Через две тренировки бросил, когда лёгкие через все отверстия полезли и сердце в горле застряло.

— Это я отвлекаю тебя от тоски.

Наконец я решился:

— Пал Сергеич, вопрос можно?

Тот, проверив наживку, передвинув поплавок повыше, забросил леску чуть ли не в камыши. Отогнав табачным дымом мошкару, присел на складной стульчик. Задумчиво глядя на зеркало воды, не оборачиваясь сказал:

— Садись поближе, я тебе кое о чём поведаю.

Присев рядом, плюнув на удочки и обитателей озера, я обратился в слух.

— Во все детали посвящать не стану, работа в этом направлении продолжается, но кое о чём поведать можно, — начал Павел Сергеевич.

Мне нравилась его манера вести разговор — как можно меньше использовать профессиональный жаргон. Будь я на его месте, обязательно сотворил гранитно-холодное лицо, поозирался по сторонам, заглянул под воду, оббегал прибрежные кусты, взял подписку о неразглашении и только после этих действий вместо слова «работа» таинственно, сквозь щёлку губ, выдавил из себя слово «операция»; многозначительно почесав подбородок, процедил бы ещё тише: «под глубоким прикрытием».

Это, Коля, была моя вторая командировка, но уже в Пакистан. Работали мы по ядерной программе этой исламской республики. Работа шла тяжело. Местная контрразведка работала исправно и грамотно — выучка-то у них британская! В таких условиях наша легальная резидентура смогла, и за это ей спасибо, отвлечь на себя часть местных контрразведчиков. Наша небольшая группа работала автономно и без осечек. Самое сложное было — не сама конечная цель, к лаборатории мы всё же подобрались, сложно было перевоплотиться в добропорядочного, законопослушного пакистанца и не менее трудным — поверить в свою легенду, сродниться с ней. Представь меня бородатого, в шальварах, камизе, [4] с покрытой тюрбаном головой, торгующего на базаре всякой всячиной, спорящего с покупателем и не забывающего, что ты правоверный мусульманин, обязанный в час молитвы обратиться лицом в сторону Мекки, да сквозь прикрытые глаза наблюдать за своим товаром. Получалось у меня это хорошо, будь по-другому, сам понимаешь, не рыбачил бы сейчас. Недавно от вынужденного госпитального безделья почитал книжку одного писаки. Герой того романа — куда там Джеймсу Бонду со всей английской разведкой и контрразведкой! Послушай, какую характеристику он даёт своему герою, когда тот заканчивал непонятно какое заведение: «За время обучения зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны. Храбр и инициативен. Имеет неординарные способности. Хладнокровен и беспощаден к врагам. Выдержан. Владеет несколькими видами единоборств, шестью иностранными языками. Стрелковая и физическая подготовка отличная. Проводимую Президентом РФ линию внешней политики понимает и одобряет. Честен, неподкупен. Обладает ценным качеством — сообразуясь с внешней обстановкой, способен быстро вжиться в образ и мыслить категориями общества страны пребывания. Холост. Государственную и служебную тайну хранить и оберегать умеет. Достоин направления в резидентуру США». Я, когда прочитал, смеялся до коликов. Каково, а? — имей мы таких сотрудников — горя б не знали. Выучил я эту характеристику и преподнёс нашим кадровикам как продукт чужого творчества. Кадровики наши, люди с юмором, спрашивают, у какой разведки, мол, такой «продукт» перекупил?

А парня того автор в Штаты отправил?

Мне было забавно наблюдать, как седеющий наставник по-ребячьи переживал нахальство автора суперромана о суперразведчике.

Отправил «нелегалом». За полгода тот сумел завербовать пару дюжин американцев. Кого только среди тех несчастных предателей не оказалось: артисты, журналисты, священнослужители всех конфессий, рабочие секретного завода, путаны и даже попался на крючок потерявший бдительность сенатор от партии республиканцев. К автору я не в претензии, допускаю, что это хороший, честный человек, который хотел из самых добрых побуждений окружить наши спецслужбы ореолом таинственности, показать сотрудников с высочайшим интеллектом, честными, исключительно патриотами. Однако, Коля, жизнь вносит свои коррективы. В нашей конторе случаются предательства — причины разбирать не станем. Огорчает и пугает непрофессионализм некоторых сотрудников, попадаются, увы, случайные люди, видевшие в нашей работе только романтику ухаживания за красивыми женщинами, дипломатическими приёмами с дорогой выпивкой, солидной зарплатой и статусом, но не желающие видеть в работе грязь и пот. Меня коробит, когда так называемые «блатники», закончив наши заведения, направляются в центральный аппарат, в заграничные представительства или в аналитику. От таких спецов вреда больше, чем пользы.

— Получается, я тоже по протекции?

Павел Сергеевич оценил мою колкость.

— Конечно, и о ней знают уже три человека.

— Виталий?

Наставник проверил мою память:

— Какое основное правило сотрудника нашей конторы?

Без запинки ответил:

— Знать только то, что тебе положено знать.

— Вот. И я, исходя из протекционизма, заткну тобой дырку, где красоту женщин под паранджой не увидишь; вместо дипломатических приёмов и контактов с интересными для работы людьми будешь задушевно беседовать за миской плова с бородачами-талибами; вместо дачи на берегу моря или озера в лучшем случае довольствоваться юртой на берегу Сурхаба.

— Вот спасибо!

— Как говорят на Украине, будь ласка! Я к чему затеял свою нотацию? Работая в Пакистане, в отличие от романного супергероя, я так и не научился мыслить по-ихнему. Даже борода не помогла.

Если у Павла Сергеевича манера не засорять разговор лишним, то у меня наоборот. Сам не знаю, для какой надобности выдал примитивную фразу:

— Мысль можно смоделировать, и тогда легче отразить стоящую перед тобой действительность.

Куратор озадаченно поскрёб висок и, не отвечая на глупость, продолжил:

— Твоё состояние и беспокойство понимаю, но не одобряю. Напряги память и вспомни наш разговор зимой в Москве: ЦРУ, насаждая своих сотрудников во всевозможные учреждения и организации европейских стран, поступает разумно. Владея информацией, они контролируют ситуацию, а значит, могут повлиять на неё в интересах своего государства. В бывших союзных республиках, теперь независимых, иметь нам нелегальную резидентуру глупо и не нужно. К тому же в девяносто втором году на алма-атинской встрече шефы разведок стран СНГ обязались не работать друг против друга. Но почему бы не иметь в проблемном регионе свою легальную пару «глаз» и «ушей»!

— Пал Сергеич, но в этих республиках имеются посольства с полным штатом сотрудников. Для чего тогда нужен военный атташе, в обязанности которого входит проведение агентурно-оперативной разведки? Кроме того, сотрудники посольства, кому это положено, должны владеть информацией по роду своей деятельности, общаясь с бизнесменами, политиками, представителями оборонного ведомства.

— Атташе, Коля, под «колпаком» какой-никакой, пусть примитивной контрразведки, и действия его ограничены. Общение же с представителями государственных учреждений мало что даёт.

Сменив наживку, куратор закинул обе удочки теперь в сторону от камыша.

— Может, там клюнет.

— Пал Сергеич, получается, что и «уши», и «глаза», как ни крути, будут заниматься деятельностью, подпадающей под статью.

Любая разведдеятельность является незаконной на территории иностранного государства. Известное выражение «предупреждён — значит вооружён» я бы несколько переиначил: «Имея на руках некую всесторонне обработанную информацию, предупредить политическое руководство своей страны для своевременного принятия им решения!» После исчезновения СССР в новых условиях появилась «неклассическая» возможность работы, и особенно на перспективу — это раз. Во-вторых, не только федеральная служба контрразведки должна пресекать поставки на территорию России наркотиков, оружия и бороться с экстремизмом. Это общая задача, и по этим направлениям у нас свои плюсы и преимущества, работая за пределами России. В-третьих, и касается непосредственно тебя: используя нетрадиционное «прикрытие», твоя работа на первом этапе не будет сводиться к сбору секретов, ими они не обладают; твоя задача — вжиться в среду, которая в каком-то виде близка к афганской, где тебе предстоит работать. Это будет вторым этапом, сложным и трудным. А пока шлифуй языки, вспомни их традиции и обычаи, проявляй разумную инициативу, получай гражданство и ни в коем случае не ставь свою безопасность под удар. Однако, имея сведения о любых возможных угрозах безопасности России, докладывай немедленно.

Достав очередную сигарету, Павел Сергеевич прикуривать не стал — не успел. Засуетившись, дрожащей рукой засунув пачку «Столичных» в задний карман брюк, таранным ударом языка вышиб сигарету изо рта. Катушка, освобождая леску, затрещала сорокой, на мгновение замерла и вновь завертелась. Остановив вращение механизма, рыбак дёрнул удилищем. Натянутая капроновая струна, тонко запев, вызвала своим колебанием частые и очень мелкие, быстро гаснувшие волны.

Помогать начальству не означает кричать, суетиться, причитать бабьим голосом и, бегая вдоль берега, давать советы. Помогать — значит не мешать, что я и делал, пересев со стульчика на корточки.

Всему есть конец, терпению рыбы тоже: подлодкой поднявшись на плавниковую глубину, чудище заскользило по воде, прошлось зигзагом, проциркулировало торпедой и резко ушло в толщу воды. Рыбак, оступившись и потеряв равновесие, перенёс вес тела назад. Растягиваясь в шпагате, зацепился подошвой за мягкую от недавно прошедшего дождя землю, пробороздил её, но сползания не остановил. Удерживая спиннинг обеими руками, совершил грубую ошибку, какую допускают неопытные лётчики, задирая нос самолёта на большие углы атаки. Ещё больше откинувшаяся спина устойчивости не придала. Задняя нога подогнулась, застучала, попыталась своим носком колом вбиться в почву. Эти грубые действия привели к ожидаемому результату: тело приняло горизонтальное положение и, подчиняясь физическим законам, ринулось к земле, а его хозяин успел издать звуки, напоминающие рёв раненого боевого слона. Взлетевшее в паре с Павлом Сергеевичем удилище вертикально спикировало и своим основанием врезалось в ил. Леска, более не удерживаемая озёрным дебоширом, мягкой паутиной легла на заросли. Оперевшись на руки, неудачливый рыбак встал, шмыгнул носом, полез в карман брюк. Намокшая пачка, истекая жёлто-ядовитой влагой, выглядела неаппетитно. Забросив табачно-бумажное месиво, рыбак омыл руки, окинул озёрную рябь, досадливо сплюнул:

— Ты видел, какая рыбина была? Килограмм на десять, не меньше. Может, щука была, как думаешь?

Соболезнуя такой потере, я заверил, что зверюга была весом намного больше.

Куратор погрозил пальцем:

— Подхалимничаешь?

Большая рыба своим вниманием нас обошла, зато мелочи за два с половиной часа наловили сковородки на три, и после чего решили свернуться. Заехав в небольшой посёлок, отыскали магазин, в котором кроме пожилой продавщицы переминались трое местных жителей — мрачных и небритых. Пропитыми, полными тоски голосами те униженно клянчили в долг пару бутылок водки.

В машине, облокотившись на руль, разминая сигарету, Павел Сергеевич возмутился:

— Страну в кабак превратили! Этим сукиным сынам тридцати лет нет, а рожи — только цээрушников пугать. Будь моя воля, загнал бы я этих пропойц в строительные части, пусть пользу приносят. Ведь позорище-то какое!

Выразив своё негодование, запустил двигатель, резко вжал педаль газа в пол; я же, открыто посмотрев на часы, откинулся в кресле.

Включив скорее по привычке приёмник, куратор похвалил мой жест:

— Грубо, зато честно! Однако добавить к тому, о чём говорил сегодня и раньше, значит повторяться.

— Мне, Пал Сергеич, не хочется оставлять вопросы самому себе. Согласен на повтор.

И выдержав паузу, вопросил:

— Может, мне ещё поучиться?

Посигналив стайке голосующих женщин, куратор подбодрил меня:

Твой армейский стаж, годичные курсы военной контрразведки, здешние спецкурсы — багаж вполне приличный. Опыт придёт на практической работе.

Некоторое время ехали молча, каждый загрузив голову своими мыслями.

Первым молчание нарушил Павел Сергеевич. Сказав:

— Шаблонных комсомольско-партийных фраз не жалую, не люблю демагогию «ура-патриотов», видевших во всех наших бедах только вражескую заокеанскую руку.

Хитро посмотрел на меня, пытаясь уловить, «зацепил» ли его подопечный суть странно построенного предложения.

Я «зацепил» и, глядя на куратора, сказал:

— Но многое, о чём мечтал Аллен Даллес, стало реальностью.

— Да, — кивнул куратор, — именно такую Россию хотел видеть родитель ЦРУ, где предательство выдают за добродетель, пьянство народа — за его традиционную культуру, извращённую пошлостями и цинизмом литературу нам преподносят как новизну, ссылаясь на требование времени; наркоманию молодёжи выдают за временное баловство и моду. Взяточничество чиновников окрашивают ореолом удали, удачи и геройства, а неспособность наших политиков взвешенно принимать важные для страны решения принимаем за лёгкие просчёты. Причитать: «Ах, это коварное ЦРУ», «Ах, этот Горбачёв, продавший Союз Западу», предоставим другим. Мы, Коля, профессионалы, и наша задача — работать днём и ночью.

Хитро прищурившись, куратор неожиданно спросил:

— Какой девиз у десантников?

— «Никто — кроме нас!»

— Этот девиз должен быть нашим вторым девизом!

[1] Ныне улица Богишамол.

[2] Большое спасибо, хорошая девушка. (узб)

[3] Пожалуйста, товарищ. (узб)

[4] Рубаха.