Ликвидация 1946. Том 2

Глава 10

— Только погоди минуту в коридоре, — сказал он, — в гражданское переоденусь.

Я вышел в коридор, а через пять минут вышел и Локтев в облике лощеного джентльмена. Такие метаморфозы никого не удивляли — мало ли какая может возникнуть оперативная необходимость. Для соседей по Сретенскому бульвару Лев Сергеевич — солидный ученый или инженер, а что в гости к нему заявился майор МГБ — так это совершенно естественно.

— При шофере — никаких разговоров по существу, — предупредил Локтев, пока мы шагали по коридорам и лестницам огромного здания.

Так и доехали, переговариваясь о пустяках. Когда вышли, полковник тихо молвил:

— Ты мой гость, разговариваем степенно, о серьезном.

Как воду глядел. Только шагнули в подъезд — навстречу пожилая тетенька с хозяйственной сумкой. Локтев сориентировался в один момент:

— Так вы считаете, что на этой частоте устойчивой связи не будет?

— Сложно сказать, — столь же мгновенно подыграл я, — это зависит от конкретных условий. Во всяком случае, надо попробовать. Метод проб и ошибок — так сказать, универсальный ключ к любой проблеме.

— Я бы даже сказал — отмычка, — подхватил словесный пас Локтев.

Старушка покосилась на нас с явным почтением. Ученые!

Уже в квартире Лев Сергеевич весело рассмеялся:

— А ловко ты сработал! Молодец.

— Держим марку, — скромно согласился я.

Ларчик здесь открывался просто: в академии ФСБ и такой курс был. И правила этикета мы изучали, и умение поддерживать разговор на солидном уровне. В русском языке практически бесчисленный набор комбинаций, позволяющих вести беседу, как подобает образованному человеку.

Данный курс вел филолог, кандидат наук. Иронически говорил так:

— Будем считать, что наш предмет называется: «Как сойти за умного»…

Тем не менее, эта премудрость реально работала.

Локтев предал мне второй ключ от квартиры, сказал, что появится либо вечером, либо завтра утром. Пошутил:

— Ты, Соколов, потихоньку в москвича превращаешься. Как тебе это?

— Как прикажут, — сказал я.

Полковник негромко рассмеялся:

— Зришь в корень. Глядишь, и прикажут. А пока я доложу руководству о наших наработках… Кстати, какие-то первые прикидки у тебя имеются?

— Ну так. Умозрения в духе Шерлока Холмса.

— А что? — Лев Сергеевич воспрянул. — Тоже дело. Знаешь, мне в детстве первый раз попался Конан-Дойл дореволюционного издания, со старой орфографией — зачитался, оторваться не мог! «Знак четырех», «Пляшущие человечки», «Человек с рассеченной губой»… До сих пор помню. Так что у тебя за мысль?

— Ну, во-первых, если кто и придет с таким разговором — на девяносто девять процентов мужчина. Женщины футболом если интересуются, то уж точно не турнирными таблицами прошлых чемпионатов. Один процент оставляем на чудо.

— Тоже верно, — он усмехнулся. — Еще?

— Второе — можно допустить, что этот тип вообще близок к спорту. А так как он наверняка из серьезного ведомства, то, возможно, имеет отношение к «Динамо» или ЦДКА.

Полковник одобрительно кивнул:

— Что ж, и тут резон есть. Хотя, это на самом деле первые проблески, и все может быть совсем иначе.

— Не спорю.

— Ладно, у меня дел — головы не поднять. В том числе наших. Буду докладывать.

И умчался.

Вернулся поздно, но сегодня. И с объемистым пакетом в руках.

— Продукты, — устало улыбнулся он. — Придется сегодня так перекусить, по-солдатски.

— Не привыкать.

За холостяцким ужином Локтев неожиданно спросил:

— Слушай, а ты женат?

— Почти.

И объяснил это «почти». Он задумчиво покивал. Я из деликатности ответный вопрос не задал, конечно. Но он сказал сам:

— А я в разводе. Странно, да, в наши дни? Но вот так. Детей, правда, нет, это легче… Ну ладно, к черту всю эту печаль! Давай еще пошевелим мозгами на завтрашнюю тему.

— Кстати, а как начальство отреагировало?

— А я не сказал⁈ Вот черт, совсем ум за разум зашел. В целом положительно. Вот послушай…

И он несколько обтекаемо рассказал о предложениях, выдвинутых «руководством». Не назвал фамилий, хотя я не сомневался, что «руководство» — это Питовранов. Видимо, он не желал явно фигурировать в деле по каким-то своим соображениям. Ему с его пригорка виднее.

Короче, мы с Локтевым составили план действий на завтра, включая мою роль. Она была рисковой. Я вступал на очень зыбкую почву — но это моя служба, иначе просто не бывает.

Трудились мы тщательно. Редактировали каждую фразу. Перепортили несколько листов бумаги. Выпили пару чайников горячего крепкого чая. Я особенно крепко придирался к редакции той или иной фразы — добиваясь того, чтобы это было похоже на речь спортсмена.

— Ну ты, Соколов, педант, — посмеивался Лев Сергеевич.

— Я, товарищ полковник, физкультурник по образованию, — вежливо уточнял я. — Не футболист, но спорт знаю изнутри.

В итоге добились того, что должно сработать. А таблицу чемпионата СССР 1940 года я выучил чуть ли не наизусть.

— Ну что, товарищ майор, — с удовлетворением констатировал полковник, — как будто неплохо, а?

— Пожалуй.

— Отбой! Завтра нам нужна свежая голова.

Завтра я вновь облачился в майорскую форму. Взял папку, бумагу, авторучку, карандаши. И мы с Локтевым отправились в тюремный госпиталь МГБ.

Субачев, как особо ценный кадр, содержался в отдельной палате-камере под бдительным присмотром и с отменным врачебным уходом. Все наши пропуска, разрешения, понятно, были оформлены заранее — охранники козыряли, двери распахивались. Прямо зеленый свет включался перед нами по пути к этой палате.

Локтев старался сдержать волнение, но я видел, как прорывается оно у него.

— Володя, — неожиданно сказал он, — я очень на этот ход надеюсь… Ну, ты меня понимаешь.

Я кратко кивнул.

У последнего поста охраны мы расстались. Локтев отвернул по своим делам, а я в сопровождении сержанта дошел до самой камеры.

— Если что, я поблизости, — деликатно сказал сержант.

— Хорошо.

И я шагнул в камеру, оборудованную под больничную палату.

Человек на кровати настороженно смотрел на меня.

Я не стал улыбаться, здороваться. Сел на прикрепленный к полу табурет, сухо и корректно сказал:

— Узнаете меня, Субачев? Мы с вами однажды встречались.

Он криво усмехнулся:

— Так вот же он, результат встречи, — показал взглядом на загипсованные ноги.

— Значит, узнали, — сказал я так же равнодушно. — Уже хорошо. Ну что ж, давайте знакомиться по-настоящему. Майор Соколов. Владимир Павлович. Ваши имена мне знать не обязательно, достаточно последнего.

— Вот уж прямо не обязательно? — с легким вызовом огрызнулся он.

— Я сказал — мне, — спокойно разъяснил я. — Есть те, кто это узнать будет обязан. У меня задача другая.

И я расстегнул папку, достал карандаш, бумагу. Спросил как бы между делом:

— Кстати, как вы себя чувствуете?

Он чуть помедлил, сказал с тем же вызовом, но не переходя разумных границ:

— С чего вдруг такая забота?

— Ну как же, — я улыбнулся впервые за время беседы. — Вы наш актив, как говоря в бухгалтерии. А это все, — я кивнул на гипсы, — дело времени. Еще бегать будете, плясать. В футбол играть. Если правильно себя поведете.

Я говорил это как будто беззаботно, а сам внимательнейшим образом отслеживал его реакции. При слове «футбол» взгляд его точно дернулся — почти неуловимое мгновенье!

Но я его поймал.

Медленно, с особой расстановкой он произнес:

— Между прочим, я в футбол и играл.

— Да вы что? — оживился я, заговорил почти по-дружески. — Где, когда?

Он помолчал, затем так же пунктирно произнес:

— Здесь. В Москве. Футбольный клуб «Металлург». Ну не за главную команду, конечно. Не за мастеров. Первая юношеская.

Я прямо-таки воспламенился:

— Ну, как же! Я ведь болельщик еще тот был до войны. На стадион как на праздник. «Металлург» отлично помню. Федотов там начинал, еще были сильные игроки… Правда, он в сороковом году последнее место занял. Помните?

— Помню.

— Ну, а я уже тогда за «Динамо» болел. Оно с тех пор и чемпион!

Тут я постарался расчувствоваться, как настоящий горячий поклонник футбола:

— Да-а, были времена… А вы, наверное, огорчились тогда из-за «Металлурга»?

Субачев сделал паузу еще больше. И сказал:

— Нет. Не шла у них игра. Мне «Трактор» нравился. Из Сталинграда. А особенно Пономарев. Форвард. Здорово гонял. А удар как из пушки.

Он выжидающе уставился на меня.

— Я кивнул:

— Да. Сейчас в «Торпедо». Центр нападения.

Говоря это, я начал быстро писать карандашом на бумаге. И сказал:

— Я задам вам ряд вопросов. Это важно. Первый: сколько активных штыков насчитывала банда Каскада?

Задав этот нарочито пустой вопрос, я протянул ему карандаш, папку и лист. На нем было написано:

«Я нелегал. Здесь давно. Знаю, что была заброска из Рижской школы. Затем связь оборвалась. Вы оттуда? На устный вопрос отвечайте правдиво».

Субачев коротко царапнул карандашом по бумаге, сказал:

— Порядка шестидесяти. Но из окрестных сел он мог в течение нескольких дней собрать до ста. Возможно, побольше.

И вернул мне папку. Написано было:

«Да».

— Хорошо, — сказал я. — Теперь скажите, какие виды оружия использовались там?

И написал:

«Мне нужны контакты. Все, что вы знаете. Насчет Кости из Сокольников — вымысел?»

— Оружие? — протянул Субачев. — Да с бору по сосенке. Самое разное…

И размашисто писал при этом.

Так мне удалось вытянуть кое-что любопытное.

— Ну что ж, — подытожил я, — это наша не последняя встреча, поэтому — до свидания.

— До свиданья, — пробормотал он, глядя на меня как паломник на святой источник.

Я вышел:

— Сержант!

Тот возник вмиг, как из-под земли вырос:

— Я, товарищ майор!

— Допрос закончен. Наблюдайте за подследственным.

— Есть. Товарищ полковник уже вас дожидается.

— Отлично.

Да, Локтев был уже возле поста охраны. Строгая чекистская выучка придавала ему вид невозмутимый, но я-то понимал, как гложет его нетерпение. Оно прорвалось в вопросе:

— Ну что, Соколов?

— Есть результат, — сдержанно ответил я. — Надо обсудить.

И ощутил, какое облегчение он испытал.

— Обязательно, — сказал он и тут же распорядился организовать нам помещение. Это было сделано молниеносно. Через пару минут мы уединились в небольшой комнатке для допросов.

Я вынул исписанный лист.

— Мои вопросы, его ответы. Понятно, где что?

— Разберу, — сказал он, жадно вчитываясь и вытаскивая из кармана коробку папирос «Герцеговина Флор».

Если же кратко, но написал фигурант следующее.

Костя — не фантом. На самом деле он нашел Субачева через почтамт. Но ровно ничего о нем Субачев не знал сверх того, что было при встрече. Потому-то столь легко и сдал его нам. А еще кое-что утаил. Вот это мне и удалось сейчас извлечь на поверхность.

В Рижской школе, перед самой заброской в СССР Субачеву дали два контакта. Имена москвичей, которым он тоже должен был написать письма до востребования. На определенные почтовые отделения: одно на улице Красина (ранее сменившей много названий), другое на Кропоткинской (бывшей и будущей Пречистенке). На имена соответственно: Каплина Георгия Петровича и Попова Сергея Васильевича. Субачев написал обоим. Ответом должно было быть письмо на его имя на Главпочтамт — но ни от Каплина, ни от Попова никогда никаких писем не пришло.

— Так, — изрек Локтев и глубоко затянулся «Герцеговиной», — уже что-то… Какие мысли?

— Каплин — похоже на легенду. Именно такое сочетание. А Попов… черт его знает. Придется ведь в любом случае просеивать данные через паспортные столы. И не факт, что они живут поблизости.

— Не факт, — задумчиво согласился полковник. — Даже скорее наоборот. Живет, собака, на Таганке где-нибудь, а за письмом на Кропоткинскую семь верст не крюк… Однако придется устанавливать. Слушай! Тебе и вправду придется превратиться в москвича. У меня квартировать ни к чему, жилплощадь подберем. Командировку продлим, субсидия будет. Вообще не вопрос. Надеюсь, возражений нет?

— Ни малейших.

— Иного и не ждал. Вперед!

И понеслись заботы-хлопоты. Временное жилье мне определили в коммуналке возле Белорусского вокзала — на нелегальном положении. То есть вселился я в ведомственную комнату под видом сотрудника ВОХР. Форма ВОХРовская, личное оружие — наган Тульского производства. Население квартиры, да и всего дома — преимущественно рабочий класс, понятия об отдыхе и свободном времени своеобразные, скажем так. Во второй мой вечер там один соседушка по имени Колян, грузчик с Тишинского рынка, здоровенный рослый детина, поднял адский барагоз, начал гонять жену, впоследствии объяснив это тем, что «дура же, пока в рыло не дашь, не поймет». Все это, естественно, в бухом виде.

Пришлось выскакивать в коридор.

— Спасите! Убьет! — сообразительная супруга пулей шмыгнула в мою комнату.

В воинственном Колином настрое сверкнула искра ревности.

— Ага… — зловеще протянул он, — вот оно что… Дело ясное! Эполеты, аксельбанты, золото погон?

— Да нет ничего, — сухо ответил я. — Угомонись, Отелло хренов.

Но он уже замахнулся.

На этом его атакующие действия практически завершились. Мгновенно схватив громилу за правую руку, я вывернул ее так, что шестипудовую тушу крутануло на сто восемьдесят градусов, и она очутилась ко мне спиной. Взять обе руки противника в «двойной нельсон» мне было делом секунды.

Коля вдруг стал похож на орла, раскинувшего крылья в полете.

— Коля, — примирительно сказал я, — дернешься — сам себе руки вывихнешь. Это физика.

Двойной нельсон при внешнем примитиве страшно травмоопасный прием. И если его провел опытный боец, то вывернуться из захвата практически никак.

Не знаю, что подумал Коля, но он пошел другим путем: стал неистово лягаться, стараясь попасть мне каблуками по ногам. Но я вмиг увильнул — и не то, чтобы рассердился, а надо было дурака унять.

И я резко толкнул его вперед, башкой в дверной косяк. Не очень сильно. В принципе можно было врезать так, чтобы дух вон. Но я смягчил удар.

Тем не менее, и так вышло не кисло. Как будто кувалдой долбанули по стене. Я ощутил, как Коля обмяк, ноги подогнулись. Я отпустил захват, и дебошир безвольно ткнулся носом в косяк, коленями в пол, и съехал по стене на пол.

Супруга напуганно высунулась из комнаты:

— Что с ним⁈

— Жить будет, — хмуро сказал я. — Вас как зовут?

— На… Наташа.

— Очень приятно. Забирайте своего суженого.

— Да разве ж я такого медведя подыму⁈

Пришлось еще и волочь его в комнату. По ходу транспортировки Николай условно очнулся, бурчал невразумительное, но вел себя смирно. А когда его погрузили на кровать, сразу захрапел.

— Ну вот и решили вопрос, — сказал я.

А следующим вечером раздался стук в дверь. Я открыл — батюшки, Коля. Вид виноватый.

— Входи, — я посторонился.

— Ты это, — буркнул сосед, глядя в пол, — извини, я вчера как дурак последний… Да это моя! Дура же, пока в рыло не дашь, ни хрена не поймет. Сперва доведет до белого каления, а потом: спасите! Помогите! Убивают! Как же, убьешь ее… Ну да ладно, не о том речь. Ты как?

И он вытянул из кармана чекушку.

— Да я-то нормально, а ты опять не пойдешь в стратосферу?

— Да не, — улыбнулся Коля, вряд ли зная слово «стратосфера», но поняв общий смысл. — Это ж так, для души.

— Ну давай, — я тоже улыбнулся.

Тяпнули по сто грамм, разговорились.

— Ловко ты меня вчера приложил! Приемчики знаешь?

— Разведка, брат. Языков приходилось тащить через линию.

— То-то и оно! Я это и подумал.

— А ты?

— Ну так, — заскромничал он. — Пехота. Однако «Славу» третьей степени имею. И «Отвагу». Ну, еще медальки есть. А у тебя?

— Есть кое-что.

Почти подружились. Я не преминул повоспитывать:

— Я ведь вижу, Коля, ты мужик нормальный. Зачем куролесишь?

— А-а, сам знаю… По пьяному делу башка дурная делается. Да ведь тут как? Я ж грузчиком на Тишинке — там угостят, тут поднесут… И вроде отказаться неловко. А так глядишь, и назюзюкался.

— Так уйди. Мало ли работы на белом свете?

— Э, тебе легко говорить. Ты ж с образованием! В ВОХРе начкаром небось?

— Да. Грузы сопровождаем на поездах.

— Ну вот. А я что? Четыре класса, ФЗО, да тыща двести девяностый стрелковый полк. Вот и все мои институты… Где еще такое лаве найду, как здесь? То-то и оно.

— Смотри, тебе жить. А на мой вкус лучше на скромном окладе, чем в лагере на лесоповале…

Не знаю, убедил или нет, но ушел он задумчивый. Уже что-то, как говорит полковник Локтев.

Вызвал он меня через несколько дней. Встретились на Тверском бульваре, присели на лавочку.

— В общем, так, — сказал он. — Каплина нашли точно, да толку чуть. Покойник с прошлого года. С октября. Причем числился по милицейским картотекам.

— Занятно. А как на тот свет отправился?

— С нашей помощью. То есть, милицейской. Шепнули коллегам, что ограбление промтоварного склада готовится. В Перово, в области. Засада. Взяли злодеев. Без стрельбы не обошлось. Двое — в ящик, одного поцарапали. Ну, вот один из мертвяков Каплин и есть. Связи его протянули, кое-что интересное нашли. Но об этом потом! Теперь про Попова.

— Сергея Васильевича.

— Именно. Таковых в Белокаменной три десятка с лишним. Стали среди них шерстить судимых, привлекавшихся, неблагонадежных — оказалось четверо.

— Из них живет вблизи Кропоткинской…

— Один, — ухмыльнулся Локтев. — Метростроевская, 11.

— Остоженка, — сорвалось у меня с языка.

— Точно, — удивился Лев Сергеевич. — Откуда знаешь?

— Да уж слыхал, — рассмеялся я. Но полковник, к счастью, не стал копать эту тему.

— Пощупаем его. Не факт, конечно. Далеко не факт. Но начинать с чего-то надо.

Начали завтра. Я и еще трое оперов. Майор и два лейтенанта. Майор, как сотрудник центрального аппарата, сразу же стал пыжиться передо мной, показывать превосходство. Правда, меня называл на «вы», в отличие от лейтенантов.

— Значит, так. Живет этот вахлак на первом этаже. Чуть что, может в окно деру дать. Соколов, ваша задача — страховать окна. Они во двор выходят. Мешков, Соломатин, со мной!

Уточнили расположение окон. Я вошел в замкнутый каменный двор, аккуратно огляделся. У дальней стены стояла «эмка», я занял позицию за ней. Окна отсюда были отлично видны, а меня не видел никто.

Отлично. Ждем.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять звякнуло стекло, и в оконном проеме появился человек…