Ликвидация 1946. Том 2

Глава 9

От неожиданности я даже сел. Глянул в окно.

Над огромным городом догорал закат. Но я даже не подумал об этом. Мне все равно было — закат ли, рассвет, самая глухая ночь до третьих петухов. Я сознавал, что надо хорошенько обдумать, осмыслить детали. Но выбор верен. Подмигнул внутренний семафор как надо.

Я прошел на кухню. Поставил чайник. Свет зажигать не стал. Не стал рисовать схемы. Все отработал мысленно. Решил, что должно получиться, если правильно выстроить разговор. То есть попасть в некую душевную точку. А тут необходимы уточнения.

Главное, что зацепило меня в разговоре с полковником — тема про недосказанное. Про то, что наши фигуранты какие-то скелеты в своих шкафах еще прячут. Вот это и надо вытащить наружу!

Потом я довольно долго пил чай, уже просто думая о том, чтобы назавтра все сложилось в нужную картинку. С этой мыслью и лет спать.

Локтев немного задержался. Я уже успел позавтракать, когда полковник объявился. Был он на драйве, озабочен, но оптимистичен.

— Ну, я смотрю, ты здесь отлично устроился. Обжился.

— Не жалуюсь.

— Это правильно, — он мельком улыбнулся, подсаживаясь к столу. — Ну, тянуть нечего, излагай.

— Есть, товарищ полковник. Но сначала разрешите несколько вопросов.

— Разрешаю, — благодушно ответил он.

— Я хотел уточнить… как бы это лучше сказать? Психологический портрет, что ли.

Как я и рассчитывал, он заинтересовался:

— Чей портрет?

— Таврина и Шиловой.

Полковник хмыкнул.

— Что касается Шиловой, то у нее никакого портрета нет. Пустая баба. Таврин ее попросту загипнотизировал.

Локтев увлекся даже больше, чем я планировал. Рассказал, что, во-первых, Таврин, бесспорно, обладает мужским обаянием, умеет очаровывать женщин. Но умная женщина распознает приемы обольстителя, а Шилова — дура.

И это, во-вторых. Она из тех, кому нужен мужик-хозяин. Властный или обольстительный. И безвольно растеклась перед лукавым и чарующим Тавриным.

— А он?

— Он посложнее. Но тоже не теория Ломброзо.

Полковник рассмеялся:

— Знаешь, а ведь я всерьез задумался! После нашего разговора. Дела делаю, а про себя вспоминаю все встречи, разговоры с этой парочкой. Ну, про Шилову уже сказал. Она никто, амеба. А вот из Таврина, будь он поумнее, актер бы вышел! Не знаю уж, великий-не великий, но где-нибудь на провинциальной сцене, глядишь бы, выступал. Запросто! Зритель бы на него ходил.

Локтев говорил еще, а я стремительно прикидывал. Слова Льва Сергеевича, может, с другого бока, но подходили к тому, о чем я думал. И на чем сыграть. Самовлюбленность, тщеславие… и нежелание упорно трудиться — вот база Таврина. Надежда на удачу. Мне должно фартить, потому что я особенный. А работа дураков любит — вот такая философия.

Исходя из этого, я изложил полковнику свой план. Старался быть кратким и конкретным.

Выслушав, он призадумался. С полминуты напряженно мыслил, это было видно. Затем сказал:

— Ну, что-то в этом есть. Можно попробовать. Раскачаем его.

— Вот! — подхватил я. — Ключевое слово — раскачаем, выведем из состояния покоя. Скажем, что это психологическая проверка. Ну, а потом я его огорошу. Только мне надо подумать над вопросами. Хочу сегодня этим заняться.

— Добро! — тут же согласился полковник. — Бумага, карандаш, ручка тебе понадобятся?

— Конечно.

— Тут все есть. Действуй! Я буду вечером. Продукты есть?

— Пока хватит.

Я не сомневался, что он помчится к Питовранову. И это хорошо. Не сомневался я и в том, что генералу моя мысль придется по душе.

Однако работы предстояло много. Я с увлечением взялся за нее. Писал, чиркал, перечеркивал, переписывал. Извел несколько листов бумаги. И часам к пяти все было переписано набело. Готово.

Вскоре явился Локтев.

— Ну вот и госприемка, — пошутил он. — Сделал?

Я протянул бумаги.

Читал он долго, внимательно, чувствовалось, что вникал в суть. Прочитав, задумался.

— Так, — произнес, наконец, он. — Что ж… Интересно. Стоит попробовать. Только сделаем это в моем рабочем кабинете. Так сказать, сыграем на нашем поле. Ты прибыл налегке?

Я был вынужден подтвердить, что да.

Ну и завертелась карусель. Локтев вызвал машину, мы помчались в спец. ателье… В общем, вскоре я был облачен в майорскую форму, подогнанную точно по фигуре.

— Пропуск сделаем, — пообещал полковник. — В моем кабинете расположишься. Да, собственно, вместе и пройдем.

Назавтра мы вошли в здание МГБ, прошли в кабинет Локтева. Он глянул на часы:

— Сейчас должен быть.

И верно, через пару минут в дверь шагнул старшина МГБ:

— Разрешите, товарищ полковник?

— Заводите.

И перед нами возник моложавый человек плотного телосложения, располагающей внешности, гладковыбритый — вообще, с очевидной природной элегантностью и харизмой. Он был в дешевеньком темном костюме, простой рубашке, но я легко представил его в изящной паре, при галстуке, шляпе, аксессуарах: часы, запонки, перстни. Да это был бы самый настоящий денди, бульвардье, как говорят в Париже — светский прожигатель жизни на Больших бульварах! Один в один.

Это и был Петр Таврин. Он же Шило.

— Здравия желаю, товарищи офицеры, — сказал он довольно развязно, с галантным полупоклоном.

Ни я, ни полковник здравствовать ему не пожелали.

— Проходите, — сухо обронил Локтев. — Присаживайтесь.

И обратился ко мне:

— Располагайтесь, майор. А я вас покину.

В глазах Таврина мелькнуло беспокойство. Взгляд метнулся на Локтева, на меня, вновь на полковника. Но тот — ни слова, ни взгляда. Взял со стола папку и, чуть поскрипывая хромовыми сапогами, вышел, оставив нас наедине.

— Таврин, — сказал я так же бесстрастно, — я задам вам ряд вопросов. Это не допрос, протокола нет. Мне требуется уточнить нечто существенное в интересах дела. Ваша задача — дать правдивые ответы.

Говоря, я видел, как нарастает беспокойство в глазах и лице проходимца — значит, мозги работают, как ЭВМ.

Пусть поработают.

— Итак, Таврин. Жду от вас правды.

— Всегда готов, товарищ майор!

— Я ни о чем еще вас не спросил, — осадил его я. — Отвечать только на вопросы. Первый: дата и место вашего рождения?

— Тысяча девятьсот девятый год. Полтавская губерния, — тут же сказал он. И после паузы добавил: — Российская империя.

— Ваше образование?

И так далее. Пока я задавал ему короткие анкетные вопросы. Отвечал он быстро, четко, и в общем-то нигде не сбился. Ответы не противоречили друг другу. Но я несколько раз обозначил беглую ироническую ухмылку, видя, что от нее испытуемого продергивает нервными мелкими движениями.

Чего мне и надо.

При этом я отмечал вполне грамотную, хорошо поставленную речь фигуранта, свидетельствующую о логичности мышления и определенной эрудиции. Мозги у этого подонка есть, конечно.

— Н-ну, хорошо, — произнес я с такой интонацией, чтобы изменник понял: хорошо для меня, а не для него. — А теперь расскажите подробно, когда, как, при каких обстоятельствах вы добровольно перешли на сторону врага.

— Товарищ майор, — жалко улыбнулся он, — я ведь неоднократно сообщал об этом…

— Таврин, — я повысил голос, — вы меня слышите? Разве я спросил вас — о чем вы сообщали, а о чем нет? Я потребовал рассказать про обстоятельства вашей измены Родине. Слушаю.

Он поерзал на стуле, ненужно покашлял.

— Ну, я ведь говорил… Простите! До войны я вел не самую праведную жизнь. Совершал правонарушения. Ошибки молодости, так сказать. Но на войне твердо решил встать на путь исправления. В должности командира роты старался проявить себя ответственным командиром. Это оценили. Представили к ордену Красной Звезды. Но когда меня внезапно вызвал оперуполномоченный Особого отдела…

— Фамилия?

— Оперуполномоченного?

— Да.

— Васильев. Политрук Васильев.

— Продолжайте.

Последовала горькая повесть о том, как ротный перепугался, что сейчас вскроются его довоенные грехи — и рванул через линию фронта…

— Проявил слабость, да. Струсил. Искренне раскаиваюсь. Но уже в плену я понял это! Стал думать, как искупить вину. Вот тут-то я и решил завербоваться в шпионы. Именно затем, чтобы выявить как можно больше по эти германские органы, а потом сообщить вам. То есть, нашим органам контрразведки и безопасности. Изображал лояльность к немцам…

Он разговорился, а я не мешал ему. Не знаю, что он думал, но похоже было, что чувствовать себя он начал увереннее. Осмелел, поза стала тверже. Когда речь полилась на тему несомненной полезности и преданности его, Таврина, родной стране, Советской власти, органам безопасности — я решил, что пора вмешаться.

— Послушайте, Таврин, — сказал я, — не тратьте красноречие впустую. Я и так вижу, что вы мне лжете.

— Товарищ майор!..

— Стоп! Ладно, скажу иначе: не договариваете. Умалчиваете о чем-то.

— То…

— Стоп, я сказал! Слушать меня. Ясно?

— Да.

— Так-то лучше, — я смягчил тон. — Вы человек неглупый. Постарайтесь понять: это была проверка вас на искренность. Методика такая. Вот я спросил: дата рождения. Вы год назвали, а число и месяц нет. Вот вам первый звонок. Второй: вы сказали, что вас представили к ордену Красной Звезды. Это верно. Но умолчали, что в инстанциях награду снизили. До медали.

— «За отвагу», товарищ майор!

— Тоже правда. Высокая награда. Но все-таки ниже первоначальной. А вы об этом — ни гугу. Мелочи? Возможно. Но из таких-то мелочей и складывается недоверие к вашим словам. Вывод: вы рассказали о себе не все. Что-то обошли. Я предлагаю вам об этом рассказать. Или же придется делать это в другом месте, с другими людьми. Безусловно, я изложу свои выводы в письменном виде. Руководству. А уж оно примет решение, как с вами беседовать.

Говоря это, я не без злорадства видел, как меняется физиономия пройдохи. Можно не сомневаться, что подобные беседы уже были. И остались в памяти мошенника очагами ментального выгорания — как сказали бы в двадцать первом веке. Вспоминать это было очень и очень неприятно.

Но он еще колебался.

Я решил нанести психологический удар с другого фланга:

— Кстати! Неужели вы до сих пор не поняли, что немцы подставляли вас с Шиловой?

— Подставляли… То есть как это?

— Вполне разумно. Ваша заброска была фарсом. Ясно? Только для того, чтобы вас взяли. Нет, конечно, если бы вы проскочили через наши заслоны, да у вас что-нибудь получилось — ну, это неплохо. Но в целом — вы наживка для наших органов. Прикрытие. Поняли?

Видно было, как он напряженно мыслит.

— Это… вы хотите сказать, что в это время забросили еще кого-то, пока вы… то есть органы отвлеклись на нас?

Я ухмыльнулся:

— То, что я хотел сказать, я сказал. А вы, я повторю, думать умеете.

Он невнимательно кивнул. В глазах, пусто уставившихся в стену, мелькнуло что-то странное.

Вот здесь я понял, что напал на верный след. Не дай Бог спугнуть!

Чуйка шепнула: сейчас надо промолчать. Пусть Таврин побудет наедине с собой. С призраками своего прошлого. Из этого и родится момент истины.

Таврин сказал:

— Так вот оно что… Оберштурбманфюрер Грейфе… Ах, я дурак!

Я молчал с абсолютно невозмутимым видом, внутренне молясь, чтобы все сложилось, как мне надо. Ну! Ну⁈

И молитва долетела куда надо.

Он решительно повернулся ко мне:

— Товарищ майор. Я понял. Я теперь все понял!

— Ну, раз поняли, то излагайте.

— Конечно. Конечно.

Теперь я видел, что он совершенно искренен. Не темнит, не юлит. Момент истины! Вот он пришел.

Руководителем спецагента абвера Таврина был оберштурбманфюрер (по-нашему — подполковник), доктор права Хайнц Грейфе. Он работал со своими подопечными всерьез — у Таврина, да и Шиловой не возникло ни тени сомнений, что их готовят к ответственнейшей операции…

— Но мы даже тогда так думали, — поспешил оправдаться он, — что как перебросят, так сразу и перейдем на вашу сторону, то есть на нашу…

— Об этом после, — внушительно молвил я. — Меня интересует Грейфе. Что дальше?

А дальше было так: в январе 1944-го Грейфе поехал в командировку в Баварию. И погиб. Автокатастрофа на горной дороге блиц городка Бад-Тельц. Несчастный случай.

— Теперь я понимаю, — взахлеб спешил Таврин, — теперь вижу! Как будто глаза открылись заново!

Он уверял: катастрофа была подстроена. Грызня среди сотрудников Абвера была не на жизнь, а на смерть. Уж слишком высоки ставки. И после смерти Грейфе пару Шилова-Таврин и еще ряд будущих спецагентов передали другим инструкторам. Сейчас, после моих слов диверсант убеждал меня, что лишь сейчас вдруг увидел то, о чем прежде не задумывался.

— Точно глаза открылись! — твердил он.

Глаза открылись на то, как фальшиво, лукаво общались с ним и Шиловой новая команда, в отличие от серьезного, болевшего за дело Грейфе. Значит, их в самом деле посылали на убой, для маскировки кого-то более серьезного. Вот гады, а? Вот сволочи!

Мне стоило некоторого труда не улыбнуться, глядя на праведное возмущение обманутого жулика.

— Скажите, Таврин, — спросил я, хотя понимал, что шансов на ответ мало, — вам фамилия Субачев ни о чем не говорит?

— Субачев?

— Да.

Таврин добросовестно повспоминал, пожал плечами:

— Нет. Не припомню.

Непохоже, чтобы врал. Я бы уловил. А он сказал:

— Товарищ майор, я… Еще тут одна вещь…

И потупился как бы виновато.

— Ну, Таврин, — произнес я с легким упреком, — сказали «а», не будьте, как «б».

— Да, — промямлил он. — Короче, вы правы. Я не все говорил.

— Так теперь говорите.

— Грейфе мне сказал, а те остальные — ничего… Как воды в рот набрали. Короче…

Короче, однажды Грейфе проинструктировал так: там, в Москве, на них с Шиловой в любом случае — либо они легализуются, либо попадутся СМЕРШу или НКГБ-НКВД — могут выйти из московской резидентуры. С условным сигналом. Не факт, конечно. Но готовым к тому быть надо.

Этот некто заговорит о футболе. Не вообще, а конкретно о чемпионате СССР 1940 года, выигранном московским «Динамо». Упомянет подробности: второе место заняли динамовцы Тбилиси, третье — «Спартак», а еще одна тбилисская команда, «Локомотив», была расформирована в ходе чемпионата… Ну и еще всякие детали. Если это прозвучит — можно не сомневаться, человек из шпионской сети. А отзывом на это должна была послужить фраза: да, помню отлично! Я болел за сталинградский «Трактор», нравилась мне эта команда, особенно ее ведущий форвард Александр Пономарев. Кучу голов заколачивал за каждый сезон!

Я уловил тут верный след. Знакомый азарт захлестнул душу.

Конечно, я и виду не подал. Сказал равнодушно:

— Вот как? Ну что ж, учтем.

— Товарищ майор, прошу вас иметь в виду…

Тут дверь открылась, вошел Локтев:

— Беседуете?

— Да практически закончили, — сказал я.

— Товарищ полковник, — мгновенно переключился Таврин на него, — прошу принять к сведению: я чистосердечно помогаю органам!

— Знаю ваше чистосердечие, Таврин, — сухо отвечал полковник. — Все время юлите, крутитесь, как уж на сковородке. Смотрите! Докрутитесь.

— Да вот только что товарищу майору все рассказал…

— Ладно, — оборвал Локтев. — Товарищ майор, у вас к нему вопросы есть?

— Пока нет. Но думаю, что будут.

— Хорошо.

И он вызвал дежурный наряд, не забыв уточнить:

— Арестованный на особом положении, знаете? Проживает на конспиративной квартире.

— Знаем, товарищ полковник.

— Вперед.

Таврина увели.

— Ну, — сказал Лев Сергеевич, — есть результат?

— Даже как будто неплохой.

И я пересказал всю беседу с перевербованным. Локтев выслушал с очевидным интересом, хотя по чекистской выучке отреагировал сдержанно.

— Та-ак, — протянул он задумчиво. — План действий?

Я изложил ему этот план, в общих чертах уже созревший. Полковник выслушал, подумал.

— Как рабочий вариант приемлемо. Но вот вопрос: у тебя командировка на сколько дней?

— На четыре.

— Придется продлить, — он улыбнулся, глядя мне в глаза.

— Не возражаю.

— А это от тебя не зависит. Хоть бы и возражал.

Здесь улыбнулся я. Он глянул на часы:

— Ладно, поехали на квартиру. Сейчас машину вызову. Негоже тебе по улицам светиться.

И я понял, что жизнь моя делает новый поворот.