Ликвидация 1946. Том 2

Глава 21

Дверца распахнулась, вошли двое. Первый — здоровенный детина ростом под два метра, второй не столь высокий, но тоже мощный.

Гена вскочил, сунул руку за пазуху.

— Сядь, гнида! — рявкнул на него Кучер.

Я вмиг понял, что к чему.

— Убью! — вскричал Момент. — Кто сунется — труп!

— Балда, кончай его, — велел Кучер. — Ссучился, падла.

Я мыслил быстро, Вера тоже. Одна мысль на двоих: в эту секунду негодяй Момент нам дороже всякого сокровища. Теряем его — считай, теряем выход на «спортиков». И все дальнейшее — туман.

В такие мгновенья работа мысли — это «Вальтер» в руке и огонь на поражение.

Выстрел — и левый глаз Кучера превратился в страшную багровую дыру. Выстрел — и пуля пробила правый висок Кашалота. Оба обмякли и свалились так, будто не люди, а тряпочные куклы.

Бах! Бах!

Это уже Вера выхватила свой «бэби-Браунинг» и влепила две пули великану Балде. Калибр 6,35 — конечно, не бронебой, но дуплет свалил даже такого дылду. Он грузно повалился навзничь, неудачно пытаясь схватиться за складские стеллажи. Рука сорвалась, рухнул.

Из четверых остался один — безымянный крепыш. Этот уже успел проскользнуть вглубь помещения. Как⁈ Черт его знает.

При виде моего ствола он дернулся туда-сюда, бросился к двери. Я вскинул «Вальтер», нажал спуск…

Осечка.

Черт! Я дернул кожух-затвор, неисправный патрон вылетел прочь. Пока делал это, коренастый шмыгнул в открытую дверь. Только его и видели.

— Сбежал, гад! — процедил я.

— Дергаем отсюда! — взвизгнул Момент. — Там ход есть, я знаю.

Не поспоришь.

— Вера, бежим!

Я крикнул это — и поразился, что она не реагирует. Больше того, не смотрит на меня. Веки полуприкрыты, взгляд вниз.

— Вера!

Она стала медленно клониться вперед — уже бессознательно, но из последних сил еще борясь с неизбежным.

И вдруг из уголка ее рта побежала струйка крови.

— Он ей в спину… Вот!

Момент метнулся вперед, схватил что-то на полу.

Я бросился к девушке, подхватил ее, ощутил пугающе неживую тяжесть тела.

Гена показал мне окровавленный штык-нож от винтовки СВТ — собственно, кинжал с длинным обоюдоострым лезвием. И приспособлением для крепления на оружейный ствол. Тут же кинул штык на пол.

— Вера! Вера! — отчаянно восклицал я, уже понимая, что не дозовусь, что это все, она уходит от нас, и не услышу я ее последних слов, и сам ничего не смогу сказать ей на прощанье. И не увижу больше никогда.

— Уходим, вохра! Уходим! Ты ей ничем больше не поможешь. Нам теперь бы самим себе помочь!

Мне было дико сознавать, что этот гад прав. А он был прав. Я офицер госбезопасности, я на задании, которое надо выполнить. И ничто не должно быть мне помехой. Сделай или умри. Иначе никак.

И я осторожно опустил теплое, но уже безжизненное тело на пол. И ринулся вслед за Моментом между высоченных стеллажей.

— Вот тут, — бормотал он на бегу, — тут выход в переулок, оттуда во дворы… Я тут насквозь все знаю. Уйдем! Там уже шухер, поди. Сюда!

Мы неслись по каким-то подворотням, дворикам, проскакивали в узкие щели между сараями, сквозь заросли деревьев и кустов. Ветви хлестали меня по лицу, по шее, чего я почти не ощущал. Вообще эти минуты потом казались призрачными — то ли было это со мной, то ли не было — этот бешеный ночной бег по московским закоулкам.

Наконец, Гена остановился.

— Все! Все, вохра. Оторвались. Теперь им нас ни в жизнь не найти.

Он плюхнулся прямо на землю, тяжело дыша.

Я огляделся, насколько позволяла полутьма. Луна ныряла в облаках, но осмотреться худо-бедно можно было.

Момент, видать, и вправду знал окрестные места как свои пять пальцев. Это был дворик-не дворик, а какой-то пустырек, с одной стороны ограниченный забором, с других — всякой растительной дичью. Сдержанный шум мегаполиса доносился сюда так, будто Москва была не вокруг, а где-то за черт-те сколько верст.

Гена начал приходить в себя, к нему стал возвращаться его фирменный блудливый юморок:

— Вот тебе и приключенческий роман… Майн Рид, майн готт! Слушай, Владимпалыч, а в тебе есть литературный дар? Не замечал? Может, опишешь этот сюжет?

Так. Надо сбить этот шутовской настрой. Вернуть гаденыша в психологическую оборону.

— Я сейчас другой сюжет распишу, — пообещал я. — Как они тебя поймали? Игрок хренов! Где ты прокололся?

— Да черт его знает, — в голосе проскользнули виноватые нотки. — Кто-то сдал, какой-то бес.

— Разумеется. Зато разговоров-то было: я, да я, да голова моя! Да ни в жизнь… Ага, как же. Щелкнули, как семечку.

— Ну, допустим, это не совсем так. Хотя в целом признаю: проглядел. Это Кашалот, конечно. Больше некому. Одна такая голова там. Машина Тьюринга! Недооценил. Да. Недооценка противника — огромный минус. И ведь знаю я это! Горел на том, случалось. Нет, опять на те же грабли…

Он еще немного побалаболил на отвлеченные темы, а я с холодной ненавистью думал о том, что из-за этого скота погибла Вера, и больше всего мне сейчас хочется выхватить «Вальтер», продырявить и заткнуть выродка. Но я этого не сделаю. Даже вида не подам. И не потому, что будет слышно. А потому что он сейчас мой главный шанс, моя надежда. И уж не знаю, смешно это или нет — но и он в данную минуту наверняка ненавидит меня не меньше. Но вида не подаст: он сумел выработать в себе умение скрывать чувства. Но и это опять же не главное. Главное — что и я для него нить, на которой держится золотой куш. Игра, где можно сыграть. Да, можно и сгореть. Но можно и сорвать такой банк, что раз в жизни. И пока он во мне заинтересован, он мой верный союзник.

Мысленно я усмехнулся этому, внешне оставшись невозмутимым.

— Ладно, — прервал я его устный трактат. — Что было, то было, а вот что будет? Нам же теперь надо на дно залечь. Есть мысли?

— Тебе-то залегать незачем. Никто не видел, можешь быть уверен. Кашалот если что организует — промахов не будет.

— Единственный промах — на тот свет отправился.

Гена хрипло рассмеялся:

— Так этого он не мог учесть! Они же рассчитывали только меня кончить. А для тебя-то я — волшебный фонарь, так? Ты не мог меня потерять.

Теперь он рассмеялся победно.

— Ну, это взаимно, — сказал я. — Ты тоже.

— Согласен.

— Ладно, давай к делу. Тот, что убежал — кто это?

— Борька-то? Это Борька Квач. Подручный Балды.

— Квач?

— Да. Погоняло такое.

— Откуда?

— Ну что ты, Владимир Палыч? У меня в жизни слишком много задач, чтобы о таком думать.

— Тоже верно. Так что он?

Момент уже успел крутануть в голове свою аналитическую машину. Выдал результат:

— Ну, тебя он вряд ли знает. И уж ментам точно не расскажет. Однако, рисковать нельзя. Он может просто тебя увидеть случайно где-то на Тишинке.

— Логично, — признал я.

— Еще бы, — в голосе Момента послышалось самодовольство. — Поэтому… Когда отправка вагона?

— Послезавтра или третьего дня. Вряд ли позже.

Гена кивнул. Похоже, у него была такая же информация. Что не удивительно.

— Поэтому ты прав. Залечь надо. Эти пару дней тебе придется где-то перекантоваться. И чтобы у твоих начальников никаких подозрений не было.

— Решу вопрос.

— Где?

— Не твое дело.

— Согласен, не мое. Но контакт нужен. А хотя… — перебил он сам себя, — хотя давай так: завтра… ну часов в пять пополудни. Да. Самое лучшее. Там, на спортплощадке на Песчаной. Только чтоб железно!

— Чугунно. Буду.

— Так. Палил ведь ты не из штатного Нагана?

— Заметил?

Он ухмыльнулся. Я сказал:

— А ты куда сунул руку? Пугал их, что ли?

— Ну вот еще! Я что тебе, пугач? Пушку с собой взял. Как без нее на это толковище идти? Никак!

И вынул из нагрудного кармана все то же нечто в духе маленького «Браунинга».

Сколько таких трофейных «жилетников» расползлось по стране во время и после войны — не счесть.

— Ясно. Ну, а сам-то где думаешь перекантоваться?

— А вот это уже не твое дело, Владимир Палыч, — нахально съязвил Момент.

— Да нет, — возразил я. — Как раз мое. Ты-то не кто иной, как первый подозреваемый в этой стрельбе. А я тебя потерять не могу, что правда, то правда.

— Это да. Но ты не переживай. Я так схоронюсь, что ни менты, ни урки не найдут. Гарантия!

Я подумал, что Момент, конечно, хитрейшая паскуда, и в самом деле, так может забуриться в грунт, что никакой уголовный розыск не сыщет. Но гарантии тут быть не может, ибо мало ли что. Впрочем, гарантии не может быть нигде, ни в чем и никогда. Фортуна в помощь!

— Ясно, — повторил я. — Ну что, будем разбегаться?

— Пожалуй, — Момент встал.

— Как отсюда выбраться-то? Я тут как на другой планете.

— Да это просто. Смотри: вот этой тропинкой пошел, пошел, вышел в проулок. Направо. Пошел по нему, дошел до улицы. Налево. Пошел по ней — выйдешь примерно к Белорусскому. А уж там сориентируешься.

— А ты куда?

— А у меня свой маршрут. Значит, завтра в пять на Песчаной. О кей?

— Сегодня.

— Чего?

— Я говорю — уже сегодня. Время час без малого.

— А! Точно. Ну, арривидерчи!

— Лингвист хренов, — процедил я сквозь зубы и двинулся указанной тропой.

Лингвист-не лингвист, а все верно сказал. Безлюдными путями я вышел к Белорусскому вокзалу. Редкие авто с зажженными фарами еще проносились по мостовым, а прохожих не встречал. Правда, откуда-то из подворотен голоса, даже музыка доносились, а в одном из дворов хриплый мужской голос с пьяными слезами горланил:

И дорога-ая не узна-ает,

Каков танкиста был конец!..

Фронтовая самодеятельная песня.

Я решил идти на свою базу на Рождественском. Не близко, конечно, ну да ладно. Не беда. Пошел.

Конечно, успел и осмотреться. Вид нормальный. На лацкан пиджака попали пара капель крови, но впитались, и на темном фоне не заметны совершенно.

Улица Горького сияла огнями, но была пуста. Машины проносились, да. Прохожих — почти никого. Я шагал по нечетной стороне, а по противоположной брела явно подвыпившая разнополая компания — из ресторана, наверное. Из «Арагви», что ли. А так — ну почти пусто.

Я подходил к Маяковке, когда сзади резко, требовательно засигналил гудок машины. Обернулся — к бордюру притерлась трофейная «Опель-олимпия». В салоне я различил милицейские мундиры и погоны.

— Доброй ночи, гражданин! Откуда и куда?

Я сказал, что служащий ВОХР с Белорусского вокзала, отработал смену, иду домой на Рождественский бульвар.

Это никаких нареканий не вызывало, но и ничем не подтверждалось.

— Документы!

Удостоверение ВОХР произвело впечатление. Почти свой.

— А что ж ты брат, так топаешь на своих двоих через пол-Москвы?

— А на чем мне топать? Транспорт закрылся, а такси не по карману.

— Такси… Смотри, всякой шпаны пруд пруди. Так вот нарвешься на перо, не дай Бог. Ловим, ловим, да что-то не убавляется… Да сам, небось, знаешь. Ночью-то вся эта нечисть и лезет, точно как в сказках, мать его!

— Ну, я фронт прошел, буду эту шушеру бояться?

— Э-э, брат… Да ведь шушера-то эта самая хуже фрицев! Ладно, садись, подкинем. Нам примерно туда же. Садись!

«Вальтер» под пиджаком я постарался скрыть левой рукой, хотя на заднем сиденье находился один старшина, и тесниться не приходилось. Шофер — сержант, рядом с ним капитан. Парни тоже все, естественно, прошли через фронт. Повспоминали о боях-пожарищах, о друзьях-товарищах. Познакомились. Капитан вдруг сказал:

— Слушай, Володя! Извини, если не к месту, но хочу спросить. Те же в охране-то на железке, правильно я понял?

— Да.

— Ага! А среди наших… э-э, клиентов слухи поползли — мол, какой-то состав с золотом хотят отправить на Дальний Восток, что ли. Начальство — молчок, как воды в рот набрало. Толком никто ничего, а сплетни идут. Нам же барабанщики наши постукивают, ну, сам понимаешь.

— Конечно.

— А у них, чертей, дыма без огня не бывает. Где-то тлеет. А?

— Товарищ капитан, — улыбаясь, сказал я. — Я не начальник ВОХР. Знаю, что положено, и не копейкой больше. А чтобы куда-то нос совать не по чину… Ну, со службы вылетать пока неохота.

— Ладно, — засмеялся и капитан. Он, похоже, был мужик здравый, понимающий. — Служебные тайны… Ну вот почти и приехали!

«Опель» свернул с Садового кольца на Цветной бульвар, через минуту — на Рождественский. Ребята со мной тепло попрощались, я тоже — и еще через минуту был на квартире.

Эта «кукушка» была сделана под обычную коммуналку. Но все жильцы — сотрудники, в том числе и семейные. Для правдоподобия. Язык за зубами держали все. И в душу никто никому не лез. Для постороннего глаза — ну, коммуналка и коммуналка.

Пока шел, память моя упорно держалась за Веру. Странно: разумом я все понимал. Но какая-то сторона души не мирилась. Ну не мог я себя заставить признать, что нет больше старшего лейтенанта Веры Шаталовой на белом свете. Не срасталось это с тем, каким мне хотелось видеть этот самый свет.

Такая красотка — и ни мужа, ни детей. Прошла огни и воды, не боялась смотреть смерти в лицо — а смерть подло ударила ее в спину. Совсем молодая, жить бы, да жить…

Да что тут говорить! Сейчас думать о том не время. Работать надо. А со странностями жизни разберемся позже.

Квартира спала. Телефон здесь висел в прихожей на стене, и рядом маленький настенный фонарик. Я его и включил.

Набрал номер Сретенской квартиры Локтева, очень надеясь, что застану. Пошел звонок. Другой. Третий…

Трубку сняли.

— Слушаю.

Чекиста ночным звонком не удивишь.

— Здравствуйте.

— Соколов? — сразу угадал полковник. — Что случилось?

— Тень, — вполголоса сказал я.

Такой был уговор: это слово звучит, когда происходит нечто из ряда вон выходящее.

Секундная пауза. И вопрос:

— Ты можешь прийти?

— Конечно, — сказал я. — Я на Рождественском. Пять минут ходьбы.

— Хорошо, — я уловил в трубке вздох облегчения. — Жду.

Пять-не пять, но не больше восьми минут понадобилось мне. Я даже в дверь не позвонил — полковник открыл мне, едва я ступил на лестничную площадку.

— Докладывай, — велел он, едва закрыв дверь.

— Чрезвычайная ситуация. Шаталова погибла.

Он помолчал секунду.

— М-да, — бесстрастно. — Не было печали… Ну, проходи. Излагай по порядку и в деталях.

Я изложил. Пока я это делал, Локтев, несомненно, уже прокачивал варианты действий. МГБ предстояло аккуратно включаться в расследование тройного убийства на Тишинском рынке — так, чтобы ввести данное расследование в нужное русло. А это очень непростая механика.

Не забыл я упомянуть о том, как милиционеры спросили меня о таинственном эшелоне. Полковник хмуро улыбнулся:

— И они уже знают? Очень хорошо. Работает система. Это Питовранов, между прочим. Его работа. Знает, где надо шепнуть словечко, чтобы оно по всей Москве разлетелось. Когда, говоришь, ты с этими поганцами встречаешься?

— В семнадцать. На Песчаной. И Момент должен подойти.

— М-да. Теперь на него вся блатная Москва ополчится, землю носом рыть будут… А нам эту сволочь надо беречь, как Кощееву иглу. Вот парадокс, а?

— Я к этому привык.

— Да я тоже. Но материться хочется. Но не буду. Ладно! Ты давай спи, я начну все утрясать, тут работы на всю ночь. Потом отосплюсь, ничего.

— Товарищ полковник.

— Да?

— По окружению генерал-майора Сталина есть что?

— Есть. А завтра, надеюсь, будет больше. Все отдыхай!

И он начал накручивать телефонный диск. А я прилег на диван и вырубился как убитый. Проснулся не рано, часов в девять утра. Локтева не было, появился он примерно через час. Видно, что страшно усталый, но довольный.

— Ну, товарищ Соколов, выходим на финишную прямую! Завтракал?

— Нет.

— Давай срочно сообразим. Я голоден, как сорок тысяч голодных братьев!

Сообразили мы яичницу, кофе, бутерброды. Локтев начал дельно, по порядку выкладывать.

— Для начала доложу, что лежбище Момента мы нашли, — в голосе было заметное торжество. Я усмехнулся:

— Он уверял, что это невозможно.

— Для уркаганов, наверное, да, — спокойно ответил Лев Сергеевич. — Они с ног сбились, на самом деле. Им известно, что Кучера и его людей убили Момент, манекенщица, и еще одно неустановленное лицо. Дело уже возбуждено, ведет городская прокуратура. Там все понимают, ведут так, как мы им скажем. Лицо установлено не будет. На этот счет можешь быть спокоен.

Я сказал, что спокоен. И спросил — когда отправка?

— Завтра, — был ответ. — Завтра в четырнадцать тридцать. Так и передай сегодня.

Я ощутил, как предстартовое волнение начинает охватывать меня. Только хотел спросить про ближний круг Сталина-младшего, как Локтев опередил, сказав, что в спортивном окружении Василия выявлены трое подходящих фигурантов. Ну, один — второго плана, запасной, так сказать. А двое рассматриваются в первую очередь.

— Надеюсь, завтра узнаем, — Локтев допил кофе.

Я прикинул — конечно, Игрек должен быть там, на сто первом километре. И конечно, постарается взять все золото. Должен лично все проконтролировать и устранить конкурентов. В том числе меня.

Ну, посмотрим, Игрек, завтра на тебя.

В шестнадцать с минутами я, Саша и Сережа на той же старенькой «Эмке» двинули на Песчаную улицу. Все трое в вохровской форме. Я видел, что волнение потряхивает моих ребят, хоть они и стараются держать спокойствие.

— На этот раз идем все трое, — предупредил я.

— Ясно, товарищ майор.

— Ну вот! Никаких майоров. Категорически! Смотрите, там не ляпните.

— Больше не повторится, Владимир Павлович!

— Вот так-то лучше.

Спортплощадка все так же была полна народу. Мы прошагали в тренерскую, я открыл дверь…

Оп-па! А вот это уже интересно.