Ликвидация 1946. Том 2

Глава 6

В темноте меня встретили бархатистый смех и жаркие упругие объятия. Через миг они дополнились нежнейшим поцелуем, а смех превратился в легкую насмешку:

— Сбрей усы!..

— Ну уж, не дождетесь сударыня, — пробормотал я тоже сквозь улыбку. Хотел добавить, что усы ношу по примеру товарища Сталина, но вовремя тормознул.

Горячие объятия и поцелуи молодых людей должны иметь естественное продолжение — это аксиома. Оно и последовало. И длилось чуть ли не всю белую ночь, когда непонятно, то ли закат глядит в твое окно, то ли рассвет…

— Мне на службу через три часа… — флегматично молвил я, глядя на эту встречу зорь.

— А мне на работу… — зевнула Мария, нежась в нашем обоюдном живом тепле.

Она давно уже стала заведующей аптекой. Официально. По приказу.

— Все-таки надо вздремнуть часа на два. «Для пользы дела», — сказал я.

— Надо, — согласилась она и прильнула ко мне тесней.

Польза пользой, но от единства молодых, здоровых, горячих мужского и женского тел пользы еще больше. А радости — тем более.

Понятно, что весь служебный день мне приходилось бороться с недосыпанием, и грешным делом, я ухитрился наскоро вздремнуть в кабинете, запершись изнутри — под предлогом, что надо писать рапорт о вчерашнем боестолкновении. Впрочем, рапорт этот тоже написал.

Несколько дней пронеслись в мелких заботах, которые налетели, как комариный рой, только успевай решать. Конечно, постарался навестить Кудрявцева.

Он явно шел на поправку. Улыбался, шутил, но под этим я угадал грусть. Эскулапы раньше, чем через месяц выписку не обещали. Да и месяц — это был самый оптимистичный срок. Реально — не меньше полутора.

— Ничего, Ваня, — постарался подбодрить я его. — Поправишься! И мы с тобой еще всех шпионов переловим.

Он грустно улыбнулся:

— Рад стараться, Владимир Палыч.

— Старайся, брат. Ну, я пошел. Дела не ждут! А заходить буду регулярно.

За эти дни я тщательно изучил донесения секретных сотрудников. Ничего существенного в них не отметил. Все это были дела на уровне милиции, либо пьяная болтовня всяких придурков, которых, на мой взгляд, хорошо бы отстегать разок розгами ниже спины — и надолго пропадет охота распускать дурацкий язык. У кого-нибудь — на всю жизнь.

Когда я, чертыхаясь, расшифровывал каракули одного из тайных агентов, меня и застал звонок Покровского.

— Зайди, — весь разговор состоял из одного слова. Подполковник положил трубку.

Я зашел. Подполковник слегка прибирался на рабочем столе: складывал бумаги в папки, а те ставил в шкаф. Встретил он меня по обыкновению строго, хмуровато, но я без труда вычислил, что он доволен.

— Входи, присаживайся, — сказал он. — Я только что от Лагунова. Велел тебя проинформировать.

— Слушаю, товарищ подполковник.

Он малость помолчал, видимо, формулируя.

— Ты верно просчитал этого гада, — наконец, сказал он.

— Самсона?

Покровский кивнул.

— Нашли мы к нему подход. Запел Лазаря. Признался, что давно ненавидел советский строй и все такое. И пытался создать контрреволюционную организацию среди студентов…

Нашим чекистам удалось выявить следующее.

Судьба Ивана Рудакова чем-то напоминала жизнь Петра Шило, но с нюансами, разумеется. Рудаков помоложе, в большую жизнь он входил уже во время Второй Пятилетки. Стал студентом Московского автодорожного института. Был комсомольцем, жарко утверждал свою преданность коммунизму, партии, Советской власти. И… в душе таил злобу и месть ко всему этому.

В студенческой среде разговоры велись всякие. Нетрезвые, неосторожные. Рудаков, действуя тайно, сумел собрать вокруг себя недовольных, особенно после того, как пошли первые политические процессы в 1936 году. Кто-то недоумевал, кто-то возмущался: судили Каменева, Зиновьева — старых большевиков, самых давних друзей-соратников Ленина, бывших рядом с ним еще на заре века… Как так⁈

Рудаков испытывал ненависть ко всем ним. И к Сталину, и к Зиновьеву с Каменевым. И к Троцкому, хотя тот давным-давно прозябал в эмиграции. Однако, недоумением и печалью некоторых сокурсников поспешил воспользоваться. Что-то вроде организации начало получаться… Но тут один из этих студентов загадочно исчез.

«Взяли» — пополз по институту слушок. Третьекурсник Рудаков струхнул. Что делать? Стал напряженно думать, и его осенило.

Он побежал в военкомат — хочу стать курсантом военного училища. Танкового. Чтобы близко по профилю и в то же время на передовом краю атаки! Говорил красиво, убедительно. Будь военные чиновники проницательнее, они бы задумались над этим внезапным рвением, но они были рады и только. Студенты престижных техвузов были надежно защищены от призыва и крайне редко баловали военкоматы своим вниманием. Поэтому там голову ломать не стали.

Так Рудаков стал курсантом Орловского бронетанкового училища. Потом младшим лейтенантом. Быстро вырос до командира роты. Опыт первых лет Второй мировой и Советско-финской войн привел руководство РККА к идее создания огромных мобильных соединений — механизированных корпусов, создаваемых по принципу «ни один боец не ходит пешком». С одной стороны, идея как будто хорошая. Быстрые марш-броски, стремительные атаки… А с другой стороны затея оказалась немыслимо дорогой. Один такой мехкорпус обходился черт знает во сколько раз дороже обычного стрелкового. Их объективно не смогли сформировать — никаких ресурсов бы на это не хватило. И многие из них существовали только в документах Генштаба, но не в реальности.

Старший к этому времени лейтенант Рудаков командовал ротой в одном из самых «невезучих» таких соединений — 14 мехкорпусе, дислоцированном в Брестской области. Что тут греха таить? Корпус был разгромлен немцами в первые же дни войны, понес огромные потери убитыми, ранеными и пленными, а его командир генерал-майор Оборин впоследствии был арестован, осужден и расстрелян.

Так Рудаков оказался в плену.

— Там-то он и развернулся, — ухмыльнулся я.

— Вот именно, — зло сказал Покровский. — Вывернули мы его, шкуру, наизнанку! Все рассказал. Все сведения, какие знал о «Цеппелине». Вот это ты верно его нутро гнилое понял — смерти боится, жить хочет. Хоть в тюрьме, хоть в лагере, хоть тушкой, хоть чучелом — только бы жить!

— Ясно, товарищ подполковник, — сказал я. — Но это дело прошлое. А про настоящее-то он что рассказал?

Покровский согласно кивнул — надо переходить к рассказу о настоящем.

В «Цеппелине» учили неплохо. Факт неопровержимый. Выпускник школы по специальности «разведывательно-диверсионная деятельность» был обучен адаптироваться в самых разных обстоятельствах и ситуациях — от лесной чащи до мегаполиса типа Москвы. Да хоть бы и Парижа. Так предатель умело обзавелся документами на имя Козлачкова, военнопленного. Прошел проверку в фильтрационном лагере, вновь получил водительские права и очутился в Латгалии. С Кичей, тоже бывшим курсантом «Цеппелина», но по специальности «радиосвязь», они работали совместно. Связь держали с крупной базой «лесных братьев» в той же Латгалии, то есть восточной части Латвии. Все инструкции, директивы получали строго от базы. Другого канала связи не было.

— Тут, похоже, не врет. Конспирация, куда же без нее! Но и это хлеб, — заметил Покровский. — Уже есть направление поиска. Правда, территория — тысячи квадратных километров, но здесь надо головой поработать.

Он выразительно посмотрел на меня: а это уж по твоей части. Ты это умеешь, знаем.

— Разрешите приступать?

— Разрешаю, — хмыкнул он. — Завтра с утра жду тебя с соображениями по поводу.

Я не успел еще выйти из кабинета подполковника, а задача уже захватила меня. Найти хорошо замаскированную базу противника в огромном лесном массиве, каким, по существу, и является территория восточной Латвии! Как?

Я засел в кабинете, заварил крепчайший чай. Достал ручку, чистый лист. Как всегда, мысль заработала.

Так. Что здесь придумать? Замаскироваться под охотников, под лесников? Типа делаем обход своих участков… Нереально. Таких бандиты просто уничтожат — и следа не останется. Прочесывание местности большими силами? Тоже непродуктивно. Затрат много, толку мало. Нет, надо придумать что-то остроумное.

И оно придумалось. Да настолько простое, что я оторопел — как же мне сразу это в голову не пришло⁈ Конечно, и в этой идее были слабые места, я пустился думать над ними. Не скажу, что все их одолел — но идеальных планов не бывает. А этот мне показался вполне реальным, хотя не без изъянов. С ним я и пошел в условленное время к Покровскому.

— Есть соображения? — встретил он меня.

— Конечно.

Тут же их изложил.

Суть дела такова: аэрофотосъемка! Задействовать малую авиацию. Самолетик По-2 как бы картографически-геодезической службы. Толковым образом распустить по округе слух, что будет проводиться уточнение границ между Латвийской ССР и Псковской областью РСФСР. Граница проводилась во время войны, наспех… Уточнение необходимо, это совершенно объяснимо. Вот самолетик и летает, уточняет. Картографом на нем, понятно, буду я. Между прочим, началами топографической съемки я даже владею. Но истинной задачей будет обнаружение этой лесной базы. Да, это непросто. Да, там не дураки, в банде. Могут смекнуть, что под видом геодезии ведется их поиск. Но конкурентных методов я не вижу. Это либо поиск иголки в стоге сена, либо стрельба из пушки по воробьям. Разумеется, самолет надо оборудовать рацией. И в полете постоянно держать связь. При обнаружении базы немедленно радировать. Да, и безусловно, надо держать наготове вблизи значительной силы войск МВД, а возможно, и армию привлечь. И сразу же бросить эти силы в точку переданных с самолета координат.

— Конечно, это потребует административных усилий, — внушительно сказал я. — Однако, считаю, дело того стоит.

Покровский слушал меня с напряженным лицом. Соображал. Я видел, что план ему кажется разумным.

Решения он принять не успел, потому что зазвонил телефон. Подполковник взял трубку, лицо стало еще напряженнее:

— Слушаю, товарищ полковник. Да. У меня. Как раз обсуждаем. Есть соображения. Что? Понял. Есть.

Он положил трубку:

— Идем к Лагунову. Он нас ждет.

В кабинете начальника Управления я вторично изложил свой проект. Почувствовал, что попал в жилу. Полковник посещали похожие мысли — и казались ему здравыми. Он молча походил по кабинету, посмотрел в окно. Я догадался, что он уже соображает, как приступить к делу.

— В сущности, идея подходящая, — наконец, промолвил он. — Покровский, как считаешь: если этим заняться, какие силы потребуются?

Тот нахмурился, тоже подсчитывая мысленно.

— С учетом всех обстоятельств, не меньше полка. Ну и придется в топографическое управление обращаться. И дезу запустить через агентуру…

— Добро, — прервал полковник. — Пусть этим Латвийское управление займется. Я с ними поговорю.

И машина завертелась. Начали готовить и полет, и экспедицию. Силы наращивали, разумеется, аккуратно, незаметно. Под видом передислокации Внутренних войск в крупных населенных пунктах — Даугавпилсе, Резекне — оседали крупные контингенты. Зазвучала официальная информация об уточнении границ между ЛатвССР и РСФСР. В Даугавпилс и Пыталово прибыли военные топографы. Они старались напоказ ходить с теодолитами, вставали на постой к местным жителям, оживленно болтали о предстоящих замерах местности. Охотно делились с хозяевами деталями своей профессии и текущих задач. Иногда, ясное дело, для вида важно говорили:

— Ну, знаете ли… Это секретные сведения, я об этом говорить не могу.

Все это стремились сделать как можно скорее, и вот в первых числах июля я отправился в Даугавпилс под видом летчика-наблюдателя. За это время я основательно подтянул картографические навыки. Некими азами я на самом деле владел, но этого было мало. За минувшие дни я основательно поработал с картами, даже можно сказать, краткосрочные курсы окончил. Разумеется, детально изучил карту восточной Латвии.

Между прочим, при этом изучении мне пришло на ум одно интересное обстоятельство. Латгалия — край густых лесов и множества озер… Но я заранее умничать не стал, чтобы не вызывать ненужные дискуссии. Разберемся в полете.

На летном поле маленького Даугавпилсского аэродрома сбоку скромно притулились два биплана У-2 (По-2) — те самые прославленные кинофильмом «Небесные тихоходы», они же «кукурузники» или «кофемолки». На их бортах крупно было выведено: «Военно-топографическое управление ГШ МВС СССР».

Разумеется, это была маскировка. Пилоты тоже были наши, из авиации МГБ, переодетые в армейскую форму. Да и я сам тоже был переодет армейским офицером. На плечах — погоны старшего лейтенанта. Понятно, майору не по чину заниматься аэрогеодезической съемкой.

Мой летчик, по легенде младший лейтенант, шагнул ко мне, очень серьезно отрапортовал:

— Товарищ старший лейтенант, борт № 871 к полету готов! Командир воздушного судна младший лейтенант Новиков!

И в глазах мелькнула неуловимая смешливая искорка.

— Вольно, КВС, — сказал я тоже солидно. — Оборудование работает без сбоев?

— Как часы! Вы рацию имеете в виду?

— Все имею в виду, но рацию в первую очередь.

— Без нареканий!

— Вот что… Как тебя зовут?

— Сергей.

— Владимир Палыч, — и мы обменялись крепким рукопожатием.

— Отойдем, — предложил я. И понизил голос:

— Надеюсь, ты в курсе настоящего нашего задания?

— Конечно. Ищем тайную базу противника.

— Примерно так. И вот смотри, что я думаю. Здесь же сплошь леса и озера, так?

— Так.

— Ну вот: по моему разумению, лагерь этот похабный должен находиться где-то недалеко от озера. Им без воды нельзя. Ладно, предположим, где-то есть родник. Но опять же рыба! Рацион у них тут скудный, рыба озерная — царский подарок, только ловить умей.

— Ну так! — оживился Сергей. — Я ж сам деревенский, мы пацанами на озере летом днем и ночью пропадали. Щук вот таких ловили! — он развел руки. Про карасиков да пескарей я уж молчу…

— Хорошо, хорошо, — прервал я его. — Отсюда вывод: особенно тщательно осматриваем берега и окрестности озер. Ясно?

— Ясно!

— Вперед.

— Товарищ ма… простите! Товарищ старший лейтенант, вы кожанку наденьте. Это тут тепло, а полетим — там ветер так продует, зуб на зуб не попадет.

Помимо добротной кожаной куртки нас снабдили огромными очками-«консервами» на пол-лица, кожаными шлемофонами, сухим пайком, автоматами ППШ с секторными рожками. Ну, у меня карта, компас. И конечно, весь мой неизменный набор, включая пистолет.

— От винта! — мотор оглушительно затрещал, «кукурузник» трясуче покатил по грунтовой взлетной полосе, разогнался, взлетел. Понеслись!

Лететь на таком чуде техники — примерно то же, что мчаться на мотоцикле. Бешеный ветер в лицо со свистом, рев мотора. Впрочем, переговорное устройство работало исправно, общались мы нормально.

С самого начала я начал сверять карту и компас, которые держал на коленях, с местностью. И к собственному удовольствию отметил, что четко контролирую маршрут. Прокладываю его карандашом. Летим к ближайшему озеру… а вот и оно! Блеснуло на Солнце.

— Серега! — заорал я в гарнитуру шлемофона. — Облетим кругом!

— Есть, — отозвался он. — Снижаюсь до бреющего!

Озеро мы облетели на высоте метров пятнадцать. Я вглядывался во все глаза, но никаких признаков активной жизни не обнаружил. Даже зайцев-лисичек и тому подобного. Видимо, эту лесную публику мы распугали до полусмерти.

Новиков поднял биплан на высоту метров пятьдесят, полетели дальше.

Озер тут в самом деле было много, безымянных — на карте они, конечно, были обозначены, но без названий. Я исправно отмечал наш маршрут, фиксируя осмотренную местность.

— Товарищ майор! — зазвучал голос в шлемофоне. Здесь Сергей уже не конспирировал. — Бензин вырабатываем, надо бы на обратный курс ложиться!

Я сверился с картой.

— Давай еще одно озеро облетим! Это рядом. Курс на северо-запад. И обратно!

— Есть! — он взял чуть левее.

Через пять минут показалось то самое озеро. Почти идеально круглое. Песчаные берега, солнечный свет искрит по поверхности воды. Сергей стал быстро снижаться…

Стоп! Стоп! Что это⁈

Я совершенно явственно увидел, как на западном берегу от кромки воды отпрянул и со всех ног побежал в чащу человек.