Ликвидация 1946. Том 2

Глава 25

Ребята аж дыхание затаили.

Три фигуры тяжеловато двигались по песку к кромке воды. Две рослые мужские, одна небольшая женская. Все трое были равно навьючены большими, даже огромными рюкзаками или вещмешками.

С баркаса замигал фонарик. Просто так или азбукой Морзе — черт его знает, не силен я в этой музыке. Да похоже, никто из нас не владел темой.

Катер осторожно, самым малым ходом подгребал к берегу, чтобы не зацепить дно. Трое остановились у самой кромки воды.

— Давайте! — донеслось с судна. — Мы ближе подойти не сможем, шагайте вброд. Примем, не волнуйтесь.

Трое приостановились как бы в нерешительности.

— Чего ж они… — прошептал Мальцев.

И тут мне почудилось, что самый рослый как будто вскинул руку.

Нет, не почудилось!

Вспышка. Выстрел.

И два, и три. И после малой паузы — четыре.

Этот гад стрелял из пистолета беглым огнем, не заботясь о меткости Тем не менее, попадания были — с баркаса раздалась отчаянная нецензурная брань.

Трое бросились бежать прочь.

— Вперед! — крикнул я. — Брать живыми.

И мы бросились к бегущим.

— Стой! — рявкнул Мальцев. — Стой, сволочь!

С катера раздалась запоздалая стрельба. Кто-то спрыгнул с борта в воду.

Маленькая фигурка упала. Попыталась встать и опять рухнула.

— Генрих! — отчаянный женский крик. — Генрих, помоги!

Женщина приподнялась, зовя на помощь:

— Я ранена, помоги!

И Генрих помог.

Рослая фигура вновь вскинула руку. Выстрел.

Женщина упала ничком.

Двое побежали в разные стороны.

Я всегда стараюсь в бою держать голову холодной. Да хоть бы и не в бою. Но тут злоба захлестнула меня. Этот урод без всякой жалости убил свою женщину, самого близкого себе человека! Это как? Это укладывается в голове⁈

В моей — нет. А вот у этого скота — легко.

Мне хотелось догнать его и порвать на части. Вот так, разодрать на хрен, чтобы ни духа, ни памяти не осталось на Земле от этой твари. Но я ж отлично сознавал, что живу не хотелками, а долгом, присягой, выполнением поставленных задач. И я вскинул ППШ, ловя прицелом ноги бегущего.

Фигура была очень плохо, очень размыто видна на фоне леса, а с баркаса вразброд, с ожесточением палили. Я не на шутку подумал, что эти хреновы стрелки-радисты могут сейчас меня зацепить — но что ж делать, такова жизнь.

Я ударил короткой очередью. Зараза!

Промазал.

Кто-то из моих открыл огонь. Видимо, лупили по второму, по Батищеву. И в ответ огрызнулась очередь — из МП-40.

А мой «подшефный» все так же мелькал почти неуловимой тенью в темноте, что делалось критичным. Шмыгни он в лес — и не найти. И убить его я тоже не мог.

Я сделал вдох-выдох, прижал приклад к плечу плотнее. Прицел в темноте — штука относительная, но я уж постарался.

Краткая очередь. Три патрона. Тень бросило вниз и вправо.

Есть! Я бросился туда.

Тень превратилась в раненого, ползущего со стоном, волоча перебитую ногу.

— Тебе вторую ногу прострелить? — спросил я таким голосом, что у подонка враз исчез всякий запал к сопротивлению.

— Сдаюсь, — прохрипел он. — Все, сдаюсь!

— Жить значит, захотел? Понятно. А баба твоя жить не хотела, да? Ты так решил за нее. А я сейчас за тебя решу! Мне лично совсем неохота, чтобы ты жил, небо коптил. Лучше вон, в море на корм рыбам. Все больше толку для матушки-Земли. А?

— Ваша воля глумиться над пленным, — с благородной слезой молвил фольксдойче. По-русски, кстати, без малейшего акцента и диалекта. Как нормальный житель русского мегаполиса.

— Моя воля — душу твою поганую отправить на свидание с сатанинским отродьем, — спокойно сказал я. — Но не могу.

Сзади послышались торопливые шаги. Я обернулся. Спешил один из моих парней, старшина Коноваленко.

— Товарищ майор, как вы тут?

— В норме. Второго взяли?

— Без сучка и задоринки. То есть без единой царапины.

Я даже немного удивился:

— Ловко! Ну, молодцы. Потерь нет?

— Нет. На судне вроде задело кого-то. Не знаю, насколько. А этого вы подстрелили?

— Да. Слушай, старшина. Ты извини, придется тебе, как подчиненному. Такая уж твоя доля. Сделай ему перевязку. Я даже прикасаться к нему не хочу.

— Не вопрос, товарищ майор. Сделаем. Я ж фельдшер в прошлом.

— Вот как! Что ж медицину оставил?

— Да вот так жизнь повернулась. Но не жалею.

— Тогда действуй тем более. А я проконтролирую. Такую сволочь без присмотра нельзя оставлять. Федюкин где?

— Где-то тут был… Товарищ лейтенант!

Тот вмиг предстал.

— Что там у вас? — спросил я. — Взяли, обыскали?

— Так точно. То есть взяли, но еще не обыскали. Работаем.

— Давайте.

Здесь все как-то быстро закрутилось, засуетилось. Москвичи, попрыгавшие с катера, выбрались на берег, насквозь промокшие, трясясь от холода.

— Ре… ребята… — дрожа, как лист на ветру, проклацал зубами один, — у в-вас медик есть?..

— Есть, — сказал я суховато. — А у вас на борту, что, нет?

— Н-нет…

— Как же вы готовились к боевой операции? — я не упустил случая воткнуть шпильку столичным снобам.

— Д-да вот… вот так как-то… — пролязгал он.

— Сейчас, товарищ майор, — откликнулся Коноваленко. — Этого я обработал, сейчас гляну. Тяжело ранены?

— Н-нет… — бедолага-москвич трясся все сильней, холод пробирал его до костей. — Од-дному ру… руку задело, а т-товарищу полковнику бе… бедро по к-касательной… Но п-по-потеря крови существенная…

— Наручники надень этому, — кивнул я на задержанного. — Иди, окажи помощь нашим. Федюкина ко мне!

И я распорядился взять Вальдманна под контроль, а сам отправился говорить с Батищевым.

Осветив его рожу фонариком, я убедился в ее приемлемом сходстве со словесным портретом, сделанным со слов Доллара.

— Ну вот, граждане чекисты, — недовольно бормотнул Батищев, жмурясь от яркого луча, — нельзя ли поделикатнее? Победили — так победили, радуйтесь. Но без этого пролетарского хамства. Между прочим, как профессионал, готов признать вашу качественную работу. Но и от вас требую ответного уважения.

— Для будущего покойника вы слишком много болтаете, — заметил я. — Не по делу.

— Ха, — нагловато ухмыльнулся он, — можно подумать, что вы бессмертные?

— У нас впереди жизнь. — сказал я. — А у вас прозябание в камере. Ненадолго. А потом… Ну, конечно, я не трибунал. Решений не выношу. Но предугадать нетрудно.

Он пустился в словоблудие, но я не слушал. Подумал, что он такой самоуверенный и наглый потому, что надеется перевербоваться. И это не лишено оснований. Если его включат в радиоигру — хотя бы с теми же самыми Тавриным и Шиловой, а может, и в какую-то иную — то он вполне сможет выторговать себе сколько-то лет жизни. Может, и немало.

— Ладно, хватит, — прервал я его. — Приберегите красноречие для официальных допросов.

Мы начали обыск и досмотр вещей, не исключая и труп женщины. Ни у нее, ни у Вальдманна никаких документов при себе не оказалось, что вполне объяснимо — аусвайсы Третьего рейха у американцев и англичан восторгов не вызывали. Хотя, конечно, при необходимости наши вчерашние союзники умели закрывать на это глаза.

Я хотел было спросить — как звали покойницу? Но потом мысленно махнул рукой. Мне и без того тошно было от этих гадов, приходилось через «не могу» общаться с ними. Чем меньше разговоров, тем лучше.

У Батищева с документами все оказалось в порядке. Удостоверение личности офицера. Военно-воздушных сил, естественно. В рюкзаке — множество тетрадей, блокнотов. Рукописи, исписанные шифром, со множеством разного рода схем.

— Это… — слабым голосом произнес московский полковник, — не иначе структура разных наших организаций. В зашифрованном виде. Наверняка гриф «совершенно секретно». Да, за это наградили бы знатно. В материальном отношении.

Надо отдать должное в полковнику — при касательном, но болезненном ранении его трясло, знобило от потери крови, но он считал своим долгом допросить задержанных по максимуму.

— Батищев, — повысил он голос, — объясните смысл ваших записей.

— Объясню, — начал дерзить тот, — но не вам.

Полковник не обиделся. Счел себя выше этого.

— Как знаете, — сказал он. — Что там еще у него есть?

— Оружие. Золотишко, — ответил один из москвичей. — Нагреб где-то, сволочь.

Я сразу вспомнил ювелирный магазин на Арбате в октябре сорок первого. Но Батищев, конечно, был не так прост, чтобы тащить побрякушки какой-нибудь там 583-й пробы. У него было чистейшее золото — монеты. Червонцы. И царские, и советские времен НЭПа.

— Да, знает толк в красном товаре, — усмехнулся полковник. — Ладно, пакуйте все это, да радируйте в Лиепаю. Будем считать, что боевая часть операции закончена.

Вскоре судовая рация заработала, условными сигналами сообщая в Лиепайское Управление МГБ о текущей ситуации и требуя включения в процесс…

Примерно сутки ушли у нас на отдых и всякие формальности, и следующим утром мы в полном составе выехали в Псков, куда и прибыли без всяких происшествий. Вечером я уже беседовал с Лагуновым и Покровским.

— Таким образом, — завершил я доклад, — задача, поставленная руководством, решена. Многолетний агент Абвера, действовавший в центральных силовых учреждениях, изобличен и задержан. Вернее было бы сказать: бывший агент. Осознав неизбежность поражения Германии, он начал работать лично на себя. Фактически превратился в уголовного преступника. Как бы там ни было, нейтрализован. Дальнейшую его судьбу будут решать наверху.

— Все? — спросил начальник Управления.

— К сожалению, не обошлось без потерь. Погибла старший лейтенант Шаталова. Смертью храбрых. В бою.

Полковники сумрачно переглянулись.

— М-да, — протянул Лагунов. — Это, конечно, утрата… Очень досадно. Такая молодая, жить бы, да жить. И ведь прошла-то семь кругов ада, а уже на этом берегу ее вот так судьба-злодейка…

Мы помолчали с полминуты, как бы прощаясь с погибшей. Окончательно расставаясь с ней. И после этого Лагунов произнес уже другим тоном:

— Ну что ж. Будем считать, эта страница закрыта. Соколов!

— Я, товарищ полковник.

— Три дня отпуска. Заслужил. По окончании явишься ко мне. Думаю, будут распоряжения.

Я вмиг прикинул: что-то будет решаться в верхах. Ладно. Я готов.

Надо ли говорить, что все эти дни мы провели с Марией вместе. То есть, я поселился у нее, она ходила на работу, я сибаритствовал от души, а по ее приходу мы предавались тому, о чем воспитание заставляет меня умолчать.

Но кое-что сказать все же надо.

В одну из прохладных уже ночей мы лежали под одеялом, тесно прижавшись друг к другу не столько для приятного времяпровождения, сколько для взаимного обогрева.

— Слушай, — проговорила девушка, — и что теперь? Ты ведь, наверное, там у своих как пожарная команда? Палочка-выручалочка. И уж они от тебя не отстанут.

— Так это же хорошо, — попробовал отшутиться я, — быть всегда нужным начальству и стране.

Мария немножко повозилась, прилаживаясь поудобнее.

— А обо мне ты подумал? — сказала она.

— Только о тебе и думаю, — я покрепче притиснул ее к себе. — Ты же у меня и страна, и начальство!

По ответной реакции мне показалось, что особа не сильно в восторге от моего остроумия.

— А если серьезно? — спросила она.

— А если серьезно, — в моем голосе зазвучал металл, — то я офицер госбезопасности. Надеюсь, ты понимаешь, что это. Я себе не принадлежу. Так оно есть, так будет. Тебя это либо устраивает, либо нет. Решай.

Сказав так, я отодвинулся, перевернулся на другой бок, закрыл глаза. Не то, чтобы настолько уж хотел спать, но как-то сам собой начал погружаться в дремоту. И спустя недолгое время ощутил, что и Мария повернулась в мою сторону, прижалась ко мне, и ощутил на себе ее теплое дыхание…

А по окончании трехдневного отпуска я предстал перед полковником Лагуновым.

— Садись, — сказал он необычным тоном, и сам присел напротив.

Я понял, что предположения были верные. Речь сейчас пойдет о моем будущем.

— Ну что майор, — сказал полковник. — Похоже, встречаемся на посошок, так сказать. Тебе надлежит прибыть в Москву. Во Второе главное управление МГБ, в распоряжение генерал-майора Питовранова. Вот официальное предписание.

Я кивнул:

— Ясно.

— Не скрою, жаль с тобой расставаться, — произнес полковник, — но и тебе расти надо, двигаться, это понятно. Большому кораблю — большое плавание. Не сомневаюсь, что тебя ждет непростое задание. Поэтому желаю удачи. А долгих проводов разводить нечего. Верно?

— Совершенно.

— Ну и вперед. Предписание возьмешь в приемной. А как там дальше канцелярия закрутится, это уже не наше дело. Еще раз удачи!

Мы обменялись крепким рукопожатием и на том расстались. Сроки жесткие — уже завтра я должен быть на Лубянке.

Так и вышло. В новенькой щегольской форме я вошел в здание МГБ, где меня быстро проводили к кабинету Питовранова.

Генерал, как я понял, был в настроении приподнятом и озабоченном — творческий поиск, можно и так сказать.

— Прошу, Соколов, присаживайтесь, — он был отменно вежлив. — Чаю?

Я не отказался.

— Поговорим, — сказал Питовранов. — Прежде всего от себя лично — благодарность за проделанную работу. Батищев — крупный зверь, что там говорить. То, что мы его взяли, большое дело. Очень большое. Но впереди у нас дела еще больше.

— Так и должно быть, — заметил я.

Питовранов улыбнулся:

— Продолжение следует. Кстати: от меня благодарность, а вот от всего нашего ведомства… Думаю, поощрение не замедлит себя ждать. Готовьтесь.

Я тоже ответил дипломатичной улыбкой, про себя, однако, размечтавшись: что это может быть? Орден? Медаль? Вторая звезда на погон?.. Но тут же спохватился: стоп, Соколов! Тем более, что генерал сказал:

— Впрочем, вернемся от праздников к будням. Как ты понимаешь, — он незаметно перешел на «ты», — мы тебя рассматриваем как специалиста по нестандартным задачам. Их у нас хватает. Я тут подумал, решил одну такую тебе подбросить.

Он встал, жестом показав мне не вставать. Прошелся задумчиво. Повернулся ко мне:

— Надеюсь, не надо говорить, какую важность для нас имеет разработка атомной бомбы? Или скажем шире: всех этих технологий.

— Не надо. Абсолютно ясно.

— Так вот: задачка из этой области.

Здесь он оговорился, что весь объем существующих в данной сфере исследований, мероприятий, организаций ему неизвестен. Такими знаниями в стране владеют от силы человек пять.

— Но то, что создаются десятки секретных объектов по всей стране — это понятно. То, что не везде гладко идут дела — понятно. Объективные трудности. Идем по совершенно неизведанному полю. Но вот на одном из этих объектов…

— Совсем не гладко.

— И это мягко сказано. Там просто чертовщина какая-то творится. Как будто злой дух завелся. Но я в злых духов не верю. Вернее, считаю, что они гнездятся в самых обычных с виду людях. Зависть, ненависть, предательство — чем не злые духи? Вот и там, я уверен, нечто такое бродит. А наши ребята на этом предприятии… Нет, они, конечно, люди надежные, преданные беспредельно, до мозга костей. Но вот с дедукцией у них… Равно как с индукцией тоже.

Он усмехнулся, давая понять недосказанное.

— В общем, им разгадку не потянуть. А терпеть такую катавасию на сверхважном объекте — невозможно категорически.

— Ясно. Когда и куда ехать?

— Лететь, — поправил генерал. — На южный Урал. Челябинская область. Сегодня. Не откладывая.

Ближе к вечеру военно-транспортный Ли-2 оторвался от взлетной полосы подмосковного военного аэродрома и взял курс на восток. Я посмотрел в иллюминатор: земля постепенно скрывалась за рваной облачной пеленой.

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА. Продолжение здесь: https://author.today/work/551448