Ликвидация 1946. Том 2

Глава 8

Знакомый адрес — Сретенский бульвар. Позднее утро. Локтев, должно быть, увидел меня из окна, поскольку я и в дверь не успел стукнуть, а она открылась.

Хозяин улыбнулся:

— Прошу!

И я успел отметить, что настроение у него одновременно и приподнятое, и озабоченное. Рабочее, азартное. И ему хочется скорее ввести меня в курс дела.

И мне хотелось того же.

Прошли в зал, присели за круглый стол.

— Ну, — сказал он, — без предисловий: поработали вы хорошо. Все главные фигуранты уже у нас. Уже с ними поработали. Уже сведения вытрясли. Есть над чем поломать головы.

— Готов ломать, — засмеялся я.

— Тогда приступим, — объявил он. И начал излагать.

Для начала отдал должное Псковскому УМГБ. Конкретно — подполковнику Покровскому. Он и его люди колоть подследственных умели так, что Лубянке те доставались тепленькими. Можно сказать, разжеванными. Только глотай! Ну, а там тоже не дети работают. Дело свое знают.

— Словом, так, — сказал Локтев.

Речь пошла о связном. Том самом, кому я ноги прострелил и по затылку ошарашил. Он самое важное звено во всей разматываемой нами цепочке. Жив, будет здоров. Сейчас, конечно, в госпитале. Здесь, в Москве. Под неусыпным надзором. Жизни его ничто не угрожает, чему, правда, он не очень рад. Это понятно: если жизнь твоя — ожидание смерти, то вряд ли это жизнь.

Тут меня неожиданно разобрало:

— Товарищ полковник. Прошу прощения, может, это лишнее, но хотел бы знать его мотивы. Что вообще за тип? Психологически.

Полковник усмехнулся:

— В корень смотришь? Разумно. Хотя для нас это было не главное. Нам надо было факты выявить.

Это я отлично сознавал. Но выявляя факты, коллеги не могли миновать психологических коридоров. Хоть краем глаза, да приходилось туда заглядывать.

Так и сказал.

— Конечно, — подтвердил Локтев, — А кроме того, тут особый случай. Он сам разговорился. Почему? Думаю, ранения сильно встряхнули. Какой-то перелом в сознании произошел. Правда, вряд ли это ему поможет.

И далее сказал, что по его мнению, этот тип не похож на идейного врага. Но и не жертва обстоятельств, отчаянием загнанная на путь предательства. Скорее, это беспокойный человек, которому в жизни тесно, но он сам не знает, чего хочет. Такая бесцельная активность часто загоняет людей в странные и неприятные ситуации. Вот и этого могло закатить, скажем, в какую-нибудь таежную экспедицию на поиски алмазов или золота, или еще чего-то. Но сложилось иначе.

Тут Локтев сощурился, припоминая нечто.

— Да, — сказал он. — Я ведь не особо-то вникал. А так вот задумаешься… Ну да ладно! А то мы уже в литературу какую-то заехали. Можем не выехать.

Посмеялись над этим и вернулись к теме.

Короче, беспорядочные душевные импульсы привели фигуранта в «Цеппелин». И вот там он как будто бы нашел себя по-настоящему.

— Знаешь… — Локтев покачал головой, — что там ни говори, а немцы в этом плане работать умели. И вообще, и с подобной публикой. Ведь они, сукины дети, точно его разгадали! Уж не знаю, как там изучали его, но похоже на то. Определили на такую роль, что в самый раз по нему.

Это рассказал сам арестованный, лежа на койке тюремного госпиталя. Потянуло вдруг раскрыть душу. Поведал, что проходил стандартное обучение по разведывательно-диверсионному профилю — но вот однажды вызвали к руководству и предложили нечто необычайное.

И было это уже в августе 1944, незадолго до заброски в советский тыл Таврина-Шиловой. Когда призрак краха Третьего Рейха замаячил во весь рост.

Только вот руководство этого самого Рейха не желало мириться с очевидным, судорожно хватаясь за то или иное чудо. В припадочные поиски чудес угодил и курсант рижского «Цеппелина».

Конечно, всей цепочки проектов и действий он не знал. Но то, что ему предложили, показалось заманчивым и будоражащим. А именно — глубокое подполье. Стать тем, кого принято именовать «спящим агентом». Или, иначе говоря, «агентом до востребования».

— Причем в прямом смысле, — усмехнулся Локтев.

Будущий «спящий» получил совершенно безупречные документы на имя Юрия Филипповича Субачева. Сочетание редкое, но неброское. Незапоминающееся. Не Иван Васильевич Петров, каких могут быть тысячи, и не какой-нибудь Богоявленский или Водопьянов — таких захочешь, да не забудешь. Очень продуманное.

— А почему? — хитровато прищурился мой собеседник.

— Да по многим причинам, — ответил я.

На самом деле, конечно, я уже смекнул. С подобными трюками нас в академии ФСБ знакомили. А обмолвившись, полковник невольно подсказал ответ.

Я изложил эти причины, не без умысла оставив главное напоследок:

— И еще: думаю, что связь с ним держали через письма до востребования. Возможно, в разных почтовых отделениях. Приходил, предъявлял паспорт… Ну и так далее.

Полковник подержал паузу, глядя на меня. Во взгляде явно читалось одобрение.

— Верно, майор, — сказал он так, что это можно было перевести как «Уважаю. Голова».

Именно это Субачев и делал. С одной разницей: использовалось одно почтовое отделение, зато центральное. Московский Главпочтамт на Кировской улице. Логично.

Ну, а легализоваться ему помогла спецподготовка в разведшколе. В прежней жизни он был учащимся индустриального техникума — не закончил, но какой-никакой квалификации набрался. А в «Цеппелине» диплом техникума ему сделали наряду с прочими документами. С этим дипломом и навыками житейской адаптации и коммуникации он легко пристроился в Москве техником в Райжилуправлении, вскоре став незаменимым. Начальство РЖУ на него молиться было готово — настолько ценный он был сотрудник. А у него и вправду руки были золотые. Такой талант от рождения.

Комната в коммуналке, законная прописка — все это решили, все оформили. Субачев зажил недурно, помимо зарплаты в меру халтуря по слесарной, электрической части. От просьб жильцов отбоя не было.

Время от времени он наведывался в почтамт. Ничего. Но вот однажды вдруг письмо пришло. Разумеется, заранее было оговорено, что все послания будут шифрованные, и скрытый смысл ключевых фраз Субачев вызубрил на всю жизнь.

Впрочем, в этом письме ничего конкретного не было. Неизвестный отправитель лишь сообщал, что он на связи. И просил месяца полтора на Почтамте не мелькать. Просто от греха подальше.

Я слушал все это в изложении Локтева и чувствовал, как разжигает меня лихой сыщицкий кураж. Я начинал чувствовать себя в родной стихии: загадка, сумрак — и острое желание найти разгадку. Там, где это кажется невозможным. Прыгни выше головы, Соколов! Коснись рукой небес. Загляни за горизонт!

Я уже начал угадывать, к чему клонится этот разговор. К предложению, от которого нельзя будет отказаться. Но я и не собирался. Я не просто был готов к этому предложению, которое еще не прозвучало. Я ждал его, как выстрела стартового пистолета. Понимая, что подгонять рассказчика не следует.

Ну, а техник РЖУ четко выполнил предписание. Месяца через полтора заглянул на Главпочтамт. Письмо ждало его.

Предлагалось увидеться в выходной на одной из Сокольнических просек. При этом нужно было иметь несколько опознавательных знаков: серая кепка, забинтованный средний палец на правой руке, газета «Советский спорт» в руках. Естественно, все это было завуалировано — внешне выглядело как сумбурное, малограмотное и бестолковое письмо необразованного, а то и хмельного человека, пишущего как попало, что в голову взбредет. Подпись: Костя.

Письмо «глубокий агент» сжег, строго следуя инструкции. Конверт тоже. А в воскресенье был в Сокольниках.

«Советский спорт», совсем недавно переименованный из «Красного спорта» он держал так, чтобы заголовок был виден. Средний палец завязан свежим бинтом.

— Нет, ты представляешь? — рассмеялся Локтев. — Какова конспирация!

Я улыбнулся в ответ, но мысленно пережил душевный драйв агента. Упоение своей тайной значимостью. Никто в толпе вокруг тебя не догадывается, кто ты такой. А ты один такой. Один среди всех! Ну разве это не игра фортуны⁈ Разве не казино размером в жизнь?

Так или не так, но агент неспешно прогуливался по чудесным летним Сокольникам, среди празднично-веселых людей. Он старался все контролировать вокруг себя — и все же чуть не вздрогнул, когда услыхал над левым ухом:

— Юрка! Ты что ли, черт⁈

Резко обернулся и увидел радостно улыбающегося человека.

— Костя?

— Ну а то, кто же!

И оживленные, как два случайно встретившихся друга, они пошли по многолюдной просеке.

Я спросил:

— Насколько понимаю, словесный портрет этого Кости составили?

— Разумеется. И я даже склонен доверять Субачеву. Не похоже, чтобы он врал. Хотя, конечно, проверить это пока невозможно. Да и портрет-то — сам понимаешь: среднего роста, среднего возраста, среднего телосложения…

— Усов и бороды нет…

— Вот-вот. Вообще никаких особых примет нет. Вот это и похоже на правду.

— И одновременно на неправду.

— Не исключено. Но ладно, возвращаемся к фактам.

Факты таковы. «Костя» поставил задачу: ему, Субачеву, надлежит пробраться в леса Восточной Латвии, на базу Каскада. И передать ему вот это…

Костя вынул из кармана авторучку. Не объясняя зачем. А Субачев не спросил. Уроки «Цеппелина» он выучил хорошо. Конечно, догадался, что в корпусе ручки спрятана туго свернутая тончайшая бумажная лента с записями. Кстати говоря, ручка была заправлена чернилами, и пользоваться ей вполне можно было. Полная маскировка.

Ну, а все прочее — дело техники. Как добраться, зная координаты, передать и вернуться, не вызвав подозрений — это именно то, к чему готовили спецагента. И наполовину свою задачу он выполнил. А вторую половину ему подпортили мы.

— Содержание записки выяснили? — живо спросил я.

— Конечно, — в лице Локтева радости не было. — Скрывать теперь смысла нет. Ставилась задача совершить вооруженный налет на город Краславу.

— Понятно, — я кивнул.

В сущности, это была бы показательная акция. Дерзкая, жестокая и информативная. В какой-то мере пиар-акция своей эпохи. Чтобы рядовые жители Латвии знали, кто здесь власть. И боялись бы. Понятно и то, что столь громоздкий способ инструктажа — отправка агента — был выбран по причине секретности.

— Ну, а записку они, конечно, уничтожили, — сказал я не вопросительно, но утвердительно.

— Конечно, — ухмыльнулся Локтев.

Я немного поразмыслил.

— А там ведь могли быть координаты их агентуры в Краславе? В записке этой.

Усмешка полковника стала многозначительнее.

— И не только. Еще в ряде населенных пунктов.

— Вон даже как!

— Ну а как иначе? Раскололи мы их до нижней точки. И тамошнюю агентуру сейчас берут уже, думаю. Это хорошо, спору нет. Да только…

Он не договорил, но я отлично его понял. Что ж тут не понять! Результат не приближает нас к главному. К московской резидентуре.

Даже если бы Субачев воспылал самым искренним желанием искупить вину — чем он сможет нам помочь? Да ничем. «Костя», бесспорно, знает уже о разгроме банды. И у нас никаких зацепок к нему нет. Все! Он растворился среди четырех примерно миллионов обитателей Москвы. А может, и вовсе рванул из столицы? Да вряд ли. Зачем! Его и так не найти.

По крайней мере, он так думает. И достаточно резонно.

А мы должны найти.

Я убежден: в любом деле, самом как будто тупиковом, самом глухом — обязательно есть решение. Оно может сверкнуть совсем внезапно, искоркой во тьме. Только ни в коем случае нельзя поникнуть. Упасть духом, опустить руки, смириться с неудачей. Ничего не видать — а ты действуй, шевелись, пусть наобум. Иди туда, не знаешь куда, ищи то, не знаешь, что. И что-то непременно проскочит!

— Скажите, товарищ полковник, — начал я, — а вот вы говорили… В целом впечатление такое, что этот тип игрок по жизни?

— Да. Прихвостень Фортуны. А что?

— Да черт его знает. Сам пока не знаю. Что-то здесь должно такое быть, за что можно схватиться. Почему немцы работали именно с такими? Таврин, теперь вот этот Субачев… Что-то видели в них!

— Конечно, видели. Таких надо уметь завести, как игрушку с пружиной. Там это умели… Но вообще-то, знаешь, — здесь и полковник увлекся, — они разные. Очень! Это интересно наблюдать. И сравнивать.

Тут, разумеется, ничего необычного. Те, кому тесно в скорлупе размеренной спокойной жизни, кто сами превращают свои судьбы в приключенческие комиксы — они ведь схожи только в жажде игры. В неугасимом желании крутить рулетку, упиваясь неизвестностью. Во всем прочем они разные.

Вот тут-то и мелькнуло во мне: сыграть на этой разности. Что-то здесь есть! Но как сыграть? — я еще не знал.

Локтев сказал:

— Субачев — он серьезнее, конечно. Это настоящий. Тот, на кого делали ставку. Он должен был стать связующим звеном.

— А Таврин с Шиловой — отвлекающий маневр.

— Так и есть.

— Но как же нам выйти на резидента, черт возьми, — пробормотал я, — если и Субачев — тупик? Если он все сказал, и у нас на этом обрыв⁈

Полковник встал, прошел к оконному проему, задумчиво глядя в небо летнего дня.

— Вот здесь-то и пещера Лейхтвейса, — после паузы сказал он. — Эти черти, может, чего-то и недоговаривают. Какие-то пароли, явки еще придерживают.

— Причины?

— Да всякие, — ответил Локтев тоном ученого, подступающего к проблеме. — Возможно, берегут до поры, до времени, как козырного туза в картах.

— Последний шанс.

— Где-то так. Короче, Соколов! Ты уже понял суть?

— Стараюсь.

— Не прибедняйся. Мы потому тебя и дернули из Пскова. Нам нужен тот, кто может думать. И в Москве не засвечен.

Я заметил, конечно, «мы», а не «я». Вольно или невольно полковник сделал отсылку к Питовранову. Мы — это, конечно, генерал-майор.

— Тогда, товарищ полковник, светиться мне и впредь незачем. Могу до завтра перекантоваться у вас? Выходить никуда не собираюсь.

— Квартира в твоем распоряжении, — внушительно проронил он, не оглядываясь. — Я сейчас ухожу, вернусь завтра утром. Продукты на кухне. Если хочешь, обед принесут под видом посылки или чего-нибудь еще.

— Не стоит. Лишняя забота. Обойдусь местным продскладом.

— Тем лучше, — он повернулся. — Да, имей в виду: спиртного нет.

— И не надо.

— Еще лучше. Завтра жду твои соображения. Располагайся. В дверь или по телефону вряд ли позвонят, но если вдруг — не отвечай.

— Есть.

— До встречи!

…Решение приходит внезапно — я уже к этому привык. Понятно, что оно есть итог напряженной умственной работы, как золотая жила — результат тяжких поисков и трудов. И все же всегда это счастливая находка. Я анализировал, перебирал варианты, лежа с закрытыми глазами… Устал. К черту все! Посплю.

И тут оно пришло…