Ликвидация 1946. Том 2

Глава 12

Разумеется, логика работала во мне, пока мы беседовали с Долларом-Поповым. Но сейчас вдруг родился вопрос к Локтеву:

— Товарищ полковник, разрешите спросить?

— Ну, Владимир, что за церемонии? Давай-ка без чинопочитания. По именам-отчествам. А спросить разрешаю.

— Хорошо, — я улыбнулся. — Вопрос: а вот этот день, шестнадцатое октября…

— Сорок первого?

— Да. Вы его хорошо помните?

Он помолчал. Горько усмехнулся:

— Да как вчера. Я тогда был младший лейтенант госбезопасности. То есть по-нынешнему — старший лейтенант. А по должности — вилка между старшим лейтенантом и капитаном…

Еще в апреле 1941 года, радостной цветущей весной радиоинженер Локтев, увлеченный своей работой, недавно женившийся — мог считать себя самым счастливым человеком на свете. И уж, конечно, он не помышлял ни о каких спецслужбах, не ведал своей судьбы.

Но вот вызвали — и не предложили, а приказали. Партия, народ и правительство потребовали от инженера Локтева службы в рядах НКВД. Но и тогда он не мог представить себя творцом и участником оперативных комбинаций. Думал, что функции его будут чисто технические.

— Собственно, поначалу так и было. Призвали, три кубика на петлицы шлепнули. И сразу же определили в группу радиоперехвата.

В НКВД уже тогда сознавали критическую необходимость улавливать, контролировать и блокировать радиопереговоры потенциального противника. И когда грянула война, то органы, в тесном контакте с Наркоматом обороны, с Генштабом день и ночь работали над созданием толковой, рабочей системы радиосвязи во всех ее аспектах.

— Ты знаешь, — сказал он, — я как вспомню то время… И не поверится, что мы это сделали! Однако, извини, заговорился. Ты про шестнадцатое октября вспомнил? Да, конечно. Помню. Но для нас этот день от других не отличался. Мы как до того отлаживали систему, так и в этот день продолжали. А ты, кстати, где тогда был?

— В разведшколе. Для меня тоже все дни тогда бежали, как вода.

Полковник призадумался. Лицо стало жестким. Но при этом слова — приятельскими, почти дружескими:

— Слушай, Володя. Принимаем за базу: Попов нам рассказал правду. Ты согласен?

— Да. Я следил за его реакциями. Не врал.

— А если так, то что мы можем извлечь из его рассказа?

Не стоит и говорить, что я, слушая Попова, уже анализировал. И первые выводы сделал.

— Ну, смотрите… — начал я.

Мысль такова: если германские агенты разъезжали на полуторке по осажденной Москве, пронизанной строгими постановлениями, запретами, режимами и патрулями — значит, у них имелись самые надежные документы, объяснявшие и саму езду, и наличие задержанных (арестованных) в машине. Да, можно сделать скидку на шестнадцатое октября — дата, из ряда вон выходящая. Но маловероятно, чтобы агенты мотались по городу лишь в этот день. Стало быть, все пропускные бумаги у них были в ажуре.

— Отсюда вопрос, — объявил я голосом чревовещателя, — можем мы предполагать, что они действовали по поддельным документам?

— Практически нет, — тут же подхватил Локтев. — Я ж это знаю изнутри. Нет. Нереально.

Я не сомневался, что ответ и будет таким.

— А отсюда вывод: значит, это были действующие сотрудники… чего?

Полковник хмыкнул:

— Московский округ, Наркомат обороны, НКВД, Ставка… Хотя, пожалуй, насчет Ставки перебор. Вряд ли туда могли проникнуть. А все прочее: НКВД, Генштаб — вполне можно допустить.

Так начался мощный мозговой штурм. И Локтев и я шевелить мозгами умели. В итоге сложилась рабочая гипотеза.

Резидентура германской разведки в Москве закрепилась где-то в довольно высоких эшелонах силовых ведомств. Случилось это, видимо, еще до войны. Во время же войны руководство начало заброску агентуры — Таврина, Субачева, возможно, еще кого-то. Правда, и в верхушке Абвера слишком перестраховались, и мы поработали неплохо. Полноценного контакта «новой агентуры» со старой не состоялось. Пока! Подчеркнем это: пока. Щупальца остаются и могут вновь срастись в спрута. Ядро резидентуры, к которому наверняка относится тот безжалостный палач из октября сорок первого — оно живо. Шевелится. Мы начинаем подбираться к нему.

Я испытал вдохновение:

— Лев Сергеич! Похоже на то, что они искали опору в уголовном мире. Вербовали блатных кнутом и пряником.

— Ну, пока мы видели только кнут.

— Верно. Но может быть и пряник.

Поговорили о том, что часть московского блатного мира могла пойти в услужение к немцам. Мотив? Лаве! Какой тут может еще быть другой мотив.

— Если так… — медленно произнес я, — если так, то нам нужно проникать в эту среду.

Локтев внимательно посмотрел н меня:

— Правильно я понимаю, что ты хочешь взять на себя эту задачу?

— Хочу или не хочу, но придется.

Он подумал:

— Что ж. Может, и есть резон. Но надо посоветоваться с товарищами.

И подмигнул так многозначительно, что сомнений не было: товарищи — это генерал Питовранов.

На том расстались, а я, прибыв «домой», то есть в комнату на Грузинском валу, на следующий день надел вохровскую форму и направился в сторону Белорусского вокзала. Фуражка, портупея, кобура — все четко. Надо было соответствовать легенде.

Район довольно беспокойный — вокзал, Тишинский рынок, понятно. Ипподром опять же. На него мутная публика летит как мухи на варенье. Хотя, вся послевоенная Москва — одна большая криминогенная зона, что уж там говорить…

Фланируя в униформе ВОХРа, я рисковал, спору нет. Вдруг другие вохровцы увидят: кто такой? Пристанут с расспросами. Я примерно составил план действий на такой случай, но жизнь сложнее планов. Где-то приходится полагаться и на удачу.

Четко контролируя обстановку вокруг, я вышел к перронам Белорусского вокзала. Здесь жизнь кипела, бурлила: штатские, военные, мужчины, женщины, молодые, пожилые… Людской поток, водоворот. Как пить дать, в этой толпе шныряют темные личности вроде того же Доллара.

Не успел я подумать так — мигом мысль оделась плотью. Резкое движение прошло правее.

— Держи! Держи вора! — пронзительный женский голос.

Опыт, инстинкт, нутро чекиста сильнее разума. Я сам не понял, как так вышло — а я уже бегу туда. И ситуация примерно ясна.

У пожилой тетушки дернули кошелек. Два каких-то дешевых юнца. Правда, по глупости и неопытности они тут же и «сгорели»: не смогли вытащить ювелирно. Тетушка ощутила, встрепенулась, тут же подняла крик. Урки вынуждены были бежать в разные стороны.

Один смылся. Ну, черт с ним. А за вторым я понесся по стальным перепутьям, перепрыгивая через рельсы, среди дыма, клубов пара и оглушительных паровозных свистков.

Незадачливый жулик не озирался, но словно спиной чуял, что за ним гонятся. Он поддал ходу, хотя заметно было, что бежать такой вот кросс по индустриально-пересеченной местности ему трудновато. Я его не сказать, что легко, но настигал.

Было ясно, куда он рвется — в беспорядочные заросли за последней колеей. Вот он перепрыгнул последний рельс, ссыпался по щебенчатой насыпи, запнулся — здесь-то я его и настиг.

Простейшая подсечка по левой лодыжке — и беглец полетел в кусты, с треском ломая их.

— Лежим? — сострил я. — Отдыхаем? Подъем!

И слегка сунул правой в печень — так, чтобы отбить охоту к сопротивлению. После чего схватил за ворот пиджака, дернул на себя.

Парнишка был совсем щуплый и легонький. В глазах — смесь страха и искусственной дерзости. Не хотел уронить блатного достоинства в глазах «мусора».

Впрочем, он тут же распознал, что я не из милиции.

— Ты че, фраер? — фальцетом чирикнул он. — Больше всех надо, что ли?

— Фраера в парке гуляют, — сказал я. — А не по рельсам бегают за шантрапой вроде тебя.

Резко дернул его на себя и дал коленом в пах. Он жидко вякнул что-то, а я поволок его подальше в заросли, где нас никто не мог видеть.

До сих пор я управлялся с ним одной левой рукой. А тут правой выхватил наган. Аккуратно, соразмеряя силы, ткнул стволом в тощие ребра. Но чтобы больно было. И мгновенно поднес дуло к переносице. Пусть взглянет в бездну.

Глаза его так и съехались в кучу. Как магнитом стянуло. Рот открылся. Я понял — клиент созрел. Можно брать.

— Говори, понос овечий.

— Кого… Кого говорить⁈

— Чего, а не кого. А хотя можно и так. На кого работаешь? В жизнь не поверю, что ты сам щипаешь по себе. Ну, быстро! Сейчас тут ляжешь. Никто не услышит, поезда шумят.

Большим пальцем я взвел курок, при том, что в этом нужды не было — советский Наган оружие исключительно самовзводное. Прием чисто психологический.

Сработало.

— Ты это… это…

— Не скажу, — пообещал я самым дружелюбным тоном. — Не боись.

И отвел ствол от перекошенной физиономии.

— Кучер, — признался он. — Под Кучером ходим.

— Ну вот видишь, как просто.

Я сунул револьвер в кобуру.

— Значит, давай так. Ты никого не сдавал. Щипок твой сорвался, старуха вой подняла. Но ты оборвался. Ладно. И вдруг вохра с пушкой: стой! И говорит: привет Кучеру передай. От Соколова. Ты в непонятках: какому еще Кучеру, не знаю такого. А он засмеялся: зато я знаю. И слинял. Как будто не было его. Понял?

— Н-ну…

— Не нукай, не запряг.

— Понял.

— Что передать?

— Привет. От Соколова.

— Молоток. Соображаешь. Все, свободен!

И я действительно «слинял». Через заросли обратно вышел к пакгаузам, путям, там твердым шагом с деловитым видом затесался в вокзальную толпу.

Расчет мой был, конечно, не особо надежен, но все же кто знает, вдруг в уголовном мире пойдет странный слух — какой такой Соколов, чего ему надо? Для начала и это годится.

Уже вечером я стукнул в дверь к соседу Коле:

— Николай, можешь ко мне заглянуть на минуту?

Тот заглянул. Был самую малость под хмельком. Даже показалось, что беседа пошла на пользу: по крайней мере не напился. Уже не так плохо.

— Слушай: разговор строго между нами. Или потрепались о футболе и разбежались. Согласен?

— Ну! — польщенно сказал он. — Что мне сказал, считай померло. Могила. Мавзолей!

Тут он спохватился, увидав, что брякнул лишнего, но я постарался этого не заметить. И повел речь так, как подобает «образованному», зная, что Коля уважает во мне это:

— Хорошо. В таком случае вопрос: ты же окрестную публику хорошо знаешь? Определенного сорта. Блатных, приблатненных, мелкую шпану?

Коля насторожился:

— Ну а то как же. Тишинка, сам понимаешь. Хочешь-не хочешь, а все это вокруг тебя колбасится… А что?

— Кличка Кучер — ничего тебе не говорит?

Он уставился на меня так, будто я спросил его про капитана Немо. Осторожно ответил:

— Ну… Как сказать…

— Да уж как-нибудь скажи.

— Хм. Да как тут скажешь? Это такой… Все о нем слыхали, все знают, но никто не видел.

— Фантомас, — усмехнулся я.

— Чего?

— Так, ничего. Проехали. Значит, незримый князь. Боятся и уважают?

— Это точно. В законе-не в законе, но в авторитете. Вроде бы весь блатной околоток под ним. Любой хабар кто добыл — часть ему занеси… Как будто дань собирает. Вроде бы и начальство рынка с пим вась-вась. А вообще интересно, да? Я вообще никого не знаю, кто этого Кучера встречал. Но только о нем и шепчутся…

Тут Николай увлекся, поговорил и о шептунах, и о самом эфемерном Кучере — я слушал, кивал, мотал на ус. Когда же тема иссякла, он посмотрел на меня как-то особенно. И промолчал, как бы не договорив чего-то.

Я это дело вмиг просек.

— Те еще что-то хотел сказать?

Он ухмыльнулся:

— Да сказать-не сказать…

— Будем считать — сказать, — усмехнулся и я.

— Да Нинка… — он не договорил, но я понял. Понять несложно.

Одна из соседок по нашей коммуналке — Нина Ковригина, бойкая симпатичная блондинка лет двадцати пяти-двадцати семи — мне показалось, что положила на меня глаз. Бесспорно, она была девушка эффектная, сексуальная, и рой страждущих мужского пола вился вокруг нее. Но и она, конечно, себя не на обочине нашла. Ей всякая московская голь перекатная была не по рангу. А молодой представительный сосед, бравый и вполне успешный — в ВОХРе платили прилично — это, конечно, партия.

— Вряд ли, брат, — сказал я. — Девушка у меня есть. В Пскове. Я-то сам оттуда.

— Так девушка-то в Пскове, а Нинка тут…

— Нет, это не годится, — ответил я с усмешкой, но твердо. — Жизнь и без того штука непростая. Усложнять не хочу.

— Ну смотри, — он встал. На том и распрощались.

По его уходе я довольно долго смотрел в окно. Думал. Разговор стоил того, чтобы задуматься.

Руководство Тишинского рынка? Да конечно, оно в контакте с местным отделением милиции, да и с райотделом тоже. Иначе и быть не может. И как с этим увязать авторитета Кучера? Во всем этом предстоит разбираться.

На следующий день я встретился с Локтевым. Он был приподнято оживлен:

— Ну-с, товарищ майор, есть хорошие новости.

Тут же ими поделился. Не упомянул имени Питовранова, но я не сомневался, что истоки новостей там.

В целом — да, предстоит погрузиться в криминальный мир столицы. Не наобум, конечно. Есть очень хороший проводник.

Полковник сделал слегка театральную паузу.

— Жив ветеран уголовного сыска! Степан Семенович Лощилин. Вот к нему и обратимся.

Из дальнейшего рассказа следовало, что Степан Семенович, сотрудник московской сыскной полиции — уникальный знаток всей теневой жизни столицы. При этом вот такой парадокс: по происхождению он как-то не попадал в масть ни старому режиму, ни новому. Выходец из бедного мещанства, он дотянул свою лямку до титулярного советника, а дальше — стоп. При советской же власти, как бывший царский чиновник, прозябал в чине «субинспектора», то есть младшего служащего угрозыска, будучи незаменим. Ну и так ушел на пенсию, оставшись все таким же незаменимым негласным консультантом МУРа. Из каких-то спецфондов ему, конечно, платили «втемную», без росписей в ведомостях — говорят, был доволен.

Все это мне рассказал на ходу Локтев. Мы углубились в путаницу переулков и дворов между улицами Горького и Чехова — то бишь Тверской и Малой Дмитровкой. Там, в самой глубине, в замкнутом дворике и обитал ветеран сыска.

Он оказался очень живым, бодрым стариканом, с великолепно-румяным цветом лица, старорежимными усиками и эспаньолкой.

— Прошу, молодые люди, — церемонно пригласил он нас в тесноватую, но уютную квартирку. — Пустых разговоров вы наверняка не терпите, равно и я, грешный. Поэтому сразу к делу. Но без чая никаких дел у меня не бывает. А чай у меня такой, что вы попробуете, да другого и не захотите.

— Я про ваш чай уже наслышан, — поспешил польстить Локтев.

— Тем более. Прошу.

Чай действительно оказался отменный: душистый, благороднейшего коньячного цвета. И вправду, хозяин заговорил о деле без предисловий.

— Иные времена, иные нравы. Преступник нынче другой пошел. Вор старого закала чтобы с политикой стал связываться? Со шпионами? Да это позор сугубый, за это на правилке бы предъявили по полной. Ну, а теперь…

Он пренебрежительно махнул рукой, пригубил из чашечки.

— Сейчас, бывает, целые банды есть, которые сами по себе. То есть, они как бы к воровскому миру и не относятся.

— Параллельный преступный мир, — сказал я.

Старый сыщик глянул на меня не без любопытства:

— Можно и так сказать. Вот у этих никакой идеи, никаких принципов. Оборотни. То есть, снаружи вроде гражданин как гражданин: паспорт, прописка, работа. А сам под прикрытием темные дела творит.

— Так неужели этого раньше не было? — спросил я.

— Ну, бывало-то всякое, — заметил ветеран. — Вопрос в масштабах.

— Да, — сказал я. — Скажите, вот я близ Белорусского живу, там о каком-то Кучере упорный толк идет. Я в Москве человек новый…

— Кучеренко Кирилл Кириллович. Кто пообразованнее, иной раз зовут его Ку-Клукс-Клан. Или ККК. Но это так, игра слов. А по существу — интересная фигура. Вроде бы держится старого закона, но держит нос по ветру. Чует, что новые времена пришли.

— Опять же ветер слухи носит, что он с директором Тишинского рынка дело имеет?

— А как же. Как говорят наши союзники — бизнес…

— Бывшие, — криво усмехнулся Локтев. — Бывшие союзники.

— Это верно, — Степан Семенович взял заварочный чайник. — Еще по чашке?

— Не откажемся, — сказал я.

— И это правильно. А вот теперь подходим к самому главному…