Ликвидация 1946. Том 2

Глава 20

И я сказал, что есть у меня чуйка — зацепили мы хвостик того, что ищем.

Тут я употребил словечко «спортики», которое Вере очень понравилось.

— Как ты сказал? — рассмеялась она. — Спортики?

— Так и сказал.

— Ну-ну. И что дальше?

— А вот давай порассуждаем.

И я рассудил так: если Игрек вздумал строить параллельный преступный мир, то вряд ли бы он нашел для этого лучшую среду, чем спортивная. Умный, гад. Он это просчитал. Отбирал сильных, жестких, самолюбивых. Кто видит цель и не видит препятствий. Сначала для диверсионно-разведывательных целей. Потом для себя. И вот теперь у него небольшая личная армия. А сам он, сволочь, где-то рядом.

Вера чуть встрепенулась:

— Кстати! Не помню, говорила я или нет? Про зама Мосгортогра. Покойника, чьи связи начали копать.

— Нет. От тебя еще не слышал.

— Нашли от него ниточку к братьям Старостиным. Был связан с ними. Так что спортивная версия подтверждается. Но нить оборвалась вместе с ним.

Я мысленно ругнулся. На самом деле нить оборвалась, и какая нить! Покойник бы мог вывести нас куда надо. Если не в самую десятку, то в девятку минимум.

Но теперь чего жалеть! Есть то, что есть.

— Слушай, — спросил я, — а как ты считаешь: не врал Момент, что он к уголовному миру не принадлежит? Волк-одиночка в тайге.

— Где прокурор — медведь? — усмехнулась Вера. — Думаю, да. Не врет. Он вообще позер. Может себе во вред выпендриться. Хотя не дурак, что уж там говорить.

— А зачем Кучер тогда его взял в ближний круг?

— Ну, толк-то от него есть, это надо признать.

Тут Вера пояснила, что Момент, служа связным между бандой Кучера и богемным миром, несет в «общак» приличную прибыль. Во-первых, играет по-крупному. На подпольных «катранах». И выигрывает. Без шулерства. Там ведь все очень по-взрослому. Мошенничать себе дороже. Поймают на этом — перо в бок, мясо в речку. Может, и в фигуральном смысле, но могут и в самом прямом. Здесь уж как фортуна взглянет.

Так вот, играет там Гена без жульничества и выигрывает. Соображает хорошо. И в общак заносит строго по уговору, отлично сознавая, что в этом случае крысятничать незачем. Тоже дороже выйдет.

А во-вторых, крутясь в свете-полусвете, Момент находит выходы на состоятельных людей — и официально богатых, вроде известных артистов, писателей, спортсменов, и всяких подпольных буржуа. Несколько квартир уже обнесли. Размеры похищенного впечатляют. Кражи не раскрыты.

— Вот это пока закрытая книга для меня, — признала Вера. — Подозрения есть, что все взломы по наводке Момента. Или даже с прямым участием. Но только подозрения. Их к делу не пришьешь.

— Понятно, — сказал я.

— Между прочим, есть команда: мой «банкир» мне сегодня шепнул, что отправка эшелона на той неделе. Передай этим…

Вера не смогла, вернее, не захотела найти подходящее словечко для бандосов.

Я вмиг сообразил:

— Ну, не столько он шепнул, сколько ты из него вытянула. Верно?

— Правда, — негромко засмеялась она. — Так и передай.

— А ты сама?

— А я, скажи, пока не могу. Есть дела поважнее.

Проводив ее до Каретного, я поспешил обратно на Рождественский. Появляться в пижонском виде на Тишинке было ни к чему.

Вообще, можно усмехнуться: я представал в летней Москве 1946 года в трех лицах. Прямо как… ну, будем поскромнее. Служащий ВОХР в скромной униформе, блестящий шевалье в бостоновых костюмах, и безликий работяга в кепке, стареньком пиджачке, сапогах — примерно в такой амуниции тогда шлялось пол-города.

Именно этот облик я и принял на «кукушке». Денди превратился в пролетария.

Я ехал домой и всю дорогу размышлял. Логика упорно приводила меня к спортобществу «Динамо» — по всем признакам где-то рядом с ним должен обретаться Игрек. Но черт возьми, какая ненадежная наводка! Нет, надо еще что-то, еще какой-то меткий рывок мысли. Вот его-то мне и не хватает.

Продолжая думать об этом, я направился на рынок, надеясь там как-то пересечься либо с Кашалотом, либо с Моментом. Лично с Кучером — конспирация не позволяла. Где искать этих двух, я пока не представлял, но чекистскую смекалку ведь никто не отменял.

Тишинский рынок — смесь Ноева ковчега с Содомом и Гоморрой. Здесь все шумело, орало, пьяно пело-хохотало, торговало и ругалось. Конечно, за карманами своими тут надо было следить в четыре глаза, но мне моих двух оперских хватало. Они все видели. Когда какой-то оголец лет тринадцати навязчиво закрутился вокруг меня, и я улучил момент и негромко сказал ему:

— Тебе чего, шкет? Поймаю — руки вырву. А я поймаю.

И его как ветром сдуло.

Я побродил, потолкался в толпе, приценился — в принципе, тут было все, только все дико дорого. Я не собирался ничего покупать, просто любопытно. И разумеется, я высматривал приближенных Кучера, но они что-то не наблюдались.

Зато высмотрел нечто иное.

Еще издалека я обратил внимание на группу людей, явно объединенную каким-то интересом. Эта группа была похожа на зрительский круг, и время от времени она взрывалась залпами хохота. Из любопытства я пошел туда.

Еще по пути понял, что стержень группы — невысокий сутулый старичок с необычно длинными седыми волосами, странно выглядящими в эпоху коротко стриженых и бритых голов. И одет он был странновато: в некогда явно дорогом и модном темном сюртучке, не то бархатном, не то велюровом, но давным-давно облезлом и потертом. А уж штаны и башмаки — днище днищенское. Наверное, дед носит их со времен Первой пятилетки.

Этот старикан очень энергично жестикулировал, и я слышал его резкий, высокий голос, но слов было пока не разобрать.

Как-то внезапно до меня дошло, что он и есть тот самый местный потешный поэт, от котором я слышал от Коли. Хм! Ну-ка, в самом деле интересно.

Подошел я так аккуратно, чтобы на меня не обратили внимание. Никто и не обратил. Стал слушать.

Сей аксакал говорил следующее:

— Мы с Сережкой в Питере… то есть, в Ленинграде в «Англетере» двое суток гуляли. Дым коромыслом! А здесь в кафе Филиппова…

— Да ты врешь, как всегда, — выкрикнул кто-то из толпы.

Старикан надулся как клоп:

— Кто врешь? Я врешь? То есть, вру. Это я-то?

— А кто же еще! — гоготали в публике.

Дед с достоинством переждал смех.

— Все вы дураки, — заявил он.

— А ты умный, ага.

— Ну, по крайней мере, мы с Сережкой… — начал было выступающий, но его развязно перебили:

— Да ну, Борисов, что ты все талдычишь: мы с Сережкой, да с Володькой, да с Лилькой… А ты свое что-нибудь скажи! Ну?

Так — подумал я. Борисов, значит. Так.

— Свое? — сочинитель приосанился.

— Свое, свое!

— Ладно.

Он вдруг принял горделивую позу, взмахнул правой рукой:

Колосятся созревшие нивы,

На востоке светило встает.

Мне немедленно хочется пива

В пересохший, как мумия, рот.

Член лежит, как Ильич в Мавзолее,

Рядом тихо супруга сопит…

Тут аудитория зашумела, загорланила в несколько голосов наперебой:

— Эй, эй! А ну, хватит! Борисов, кончай. Чего понес⁈ Дурак старый! Тебе-то ничего не будет с твоей справкой из дураковки, а нам враз контрреволюцию пришьют. Заткнись!

Тот умолк, но ухмылялся самодовольно. Насчет справки — я подумал, что крикуны наверняка правду говорят. Горе-поэт живет с этим документом, который как-то облегчает ему жизнь.

— Еще рассказать? — старец явно вдохновился.

— Только без политики всякой, — предупредили его.

— Ладно. Философская лирика!

От такого объявления, признаться, и меня разобрало. Как выглядит философская лирика? Послушаем.

Чтец начал со зловещим подвыванием:

Море нечисти бурно кипело во мгле,

И на море том трон возвышался.

Изумруды, алмазы сияли на нем,

И на нем сатана восседал!

Сатана был прекрасен, как старый козел,

Как волдырь на макушке у ведьмы…

Ну, здесь хохот заглушил все, что дальше было. Возможно, и прозвучали какие-то строки, но мне узнать их было не суждено. Простодушные зрители ржали до колик в животе, и декламатора стали угощать пивом, воблой и тому подобной чепухой — заслужил. У него же на пиве была, видать, какая-то упорная фиксация, потому что он провозгласил так:

Я Евгений Борисов, поэт.

На вопросы смотрю всегда прямо, не криво.

У меня никогда денег с собою нет,

Зато всегда мне хочется пива!

Четверостишие вновь имело успех, а я вдруг подумал — какого черта стою здесь, время теряю? Начал было потихоньку отчаливать, как внезапно услыхал:

— Это он еще про Васю не начал рассказывать… — вполголоса сказал один слушатель другому.

Но стихотворец шепот уловил.

— Про Васю? — встрепенулся он. — Это про Василия Иосифовича? Да я ж его еще Васькой знал! Вот таким, — он показал рукой примерно на метр. — Был такой интернат «Международная солидарность»…

Над рассказчиком как будто стали посмеиваться, но я этого не слышал.

Ведь прямо надо мной вспыхнуло второе Солнце. Вспыхнуло, ослепило, залило все ярким светом.

Как же я сам не догадался⁈

Вот она, истина: если ты настойчиво что-то ищешь, то находка придет к тебе сама. Закон жизни. Я думал, искал — и вот он, ответ. Старый пьяница брякнул языком, ничуть не ведая о том, что его хмельная болтовня станет камушком, вызвавшим лавину.

Василий Сталин! Сын вождя. Фанат и меценат спорта, могущественный покровитель футбольной команды ВВС (Военно-воздушные силы), пока еще играющей во второй группе, но в 1947 году попавшей в первую (Высшую лигу). Человек влиятельный, при том азартный и наивный. Ну где же окопаться хитрому Игреку, давно уже крутящемуся в солидных эшелонах власти, если не близ такой фигуры⁈

Догадка захватила меня, но, разумеется, я не собирался предаваться восторженному полету мечты. Теперь это надо как следует обдумать, взвесить. Проанализировать, иначе говоря.

Я начал это делать, но внезапно увидел Момента.

Вот уж точно — и беда не ходит одна, и удача тоже. Не успело так подфартить с поэтом, как вот этот тип на ловца бежит.

Конечно, вновь он выглядел шикарно. Как доллар в куче центов — говоря по-американски. На сей раз он был в светлом костюме цвета «кофе с молоком», белоснежной сорочке… ну и все такое прочее. Шествовал как сказочный принц, и толпа угодливо рассеивалась перед ним.

Увидав меня, Момент очень спокойно приостановился. Нейтрально сказал:

— Здравствуйте.

Но вокруг сразу же насторожились: с кем это вдруг заговорил Гена Момент, для которого все, кто есть на пути — ничто, пыль на подметках его модных штиблет?

Я понял, что надо бы отойти.

— Добрый день. Есть разговор. Жду возле моего подъезда.

— Хорошо, — ровно откликнулся он.

Все это быстро и тихо. Никто ничего не услышал.

Через десять минут я был у подъезда. Еще через пять подошел Момент.

— Кажется, у вас дома осталась одна моя вещица? — нагловато спросил он.

— Если кажется — креститься надо, — хмуро ответил я фразой из будущего. — Вещица если и есть, пусть полежит. А теперь по делу…

И я поведал об отправке «золотого эшелона» на следующей неделе.

Гена выслушал это невозмутимо. Секунды три помолчал.

— Откуда сведения? — спросил он.

Я усмехнулся:

— Из разных источников.

И объяснил, не забыв нагнать туману: во-первых, Вера выудила у своего банкира, который в моем рассказе нажрался в зюзю и распустил язык. А во-вторых, разумеется, у меня свои информаторы и покровители, о которых вслух говорить не принято.

По лицу и глазам Гены я понял четко — поверил. По мельчайшим движениям лицевых мышц, по неуловимым рывкам зрачков. Поверил, падаль!

Мне того и надо.

— Отсюда вывод, — твердо сказал я. — Расшевели свои «Трудовые резервы». Пусть поторопятся.

Он механически кивнул — думал. После очень малой паузы сказал:

— По всей видимости, они назначат нам встречу. В ближайшее время.

— Даже не сомневаюсь. Все! Жду сигнала.

И я пошел к себе, не оглядываясь.

Назавтра вновь связался в Верой — хочешь-не хочешь, в мне нужно было срочно повидаться с Локтевым. Что и случилось в тот же день.

Полковник был озабочен сверх меры — я сразу понял, что он перегружен всякими делами помимо моих. Тем не менее, он сразу же включился:

— В твоих словах есть дельный смысл. Но Василий Иосифович, сам понимаешь, что за персона. На особом положении. Хотя подход можно найти. Сработаем.

Он пояснил, что «дверцей» в ближний круг Василия может стать его адъютант Сергей Капелькин, в недавнем прошлом известный футболист. Теперь тренер в ВВС.

— Вот через него и присмотримся, — пообещал полковник. — А твоя задача — довести до конца дело с оглоедами с «Сокола». Да, и подготовка к погрузке, отправке… золота, — он усмехнулся, — тоже на тебе. Начинаем. Похоже, клюнуло всерьез.

В этих словах я убедился в ближайшие дни, вернее, ночи. Именно в ночное время проводилась загрузка фальшивого «золота». Вот здесь-то я окончательно убедился в размахе мероприятия. Питовранов — это власть и мощь в куда больших масштабах, чем предполагается по его должности. И в этом есть загадка. Бог даст, доберемся и до нее.

Итак, ночь на Белорусском вокзале. Темное небо, яркий свет прожекторов, рабочий шум, лязг, остро-дымный запах железной дороги. К обычному «столыпинскому» вагону подъехали четыре крытых «студебеккера». Лично замначальника вокзала, озабоченный и немного напуганный, привел бригаду грузчиков.

— Вот, — сказал он, — собрал самых надежных. Все давно работают, никаких нареканий…

— Очень хорошо, — прервал я. — Товарищи, подойдите поближе.

Ледяным голосом я разъяснил им особо секретный статус мероприятия и велел расписаться в специальном бланке, предупредив:

— За разглашение предусмотрена уголовная ответственность. Это всем ясно?

— Ясно… да… ясно… — нестройно загудели пролетарии.

— Расписывайтесь.

Часть солдат ВВ, прибывших на машинах, оцепили вагон, часть подключились к грузчикам, начали перетаскивать из кузовов в вагон деревянные ящики, не очень большие, но видно, что очень увесистые. Ящики новенькие, из свежих досок, и на них трафаретно выведено: ГОСБАНК СССР.

Чуть ли не минута в минуту к окончанию разгрузки подъехала вторая колонна грузовиков. Процесс повторился. А потом еще несколько раз.

После того, как все кончилось, мы с неразговорчивым капитаном МВД тщательно пересчитали ящики, расписались в актах, накладных — он сдал груз, я принял. Военные отбыли, а я и мои верные «вохровцы» Саша и Сережа в этом вагоне переехали на Ярославский вокзал — для конспирации. Там мы «столыпина» опломбировали, начальник ВОХР вокзала, естественно, присутствовал при этом. А вагон спустя сутки-двое надлежало перегнать на Товарную-Рязанскую.

Не знаю, наблюдал ли за этим некий тайный глаз, был ли он среди грузчиков или в другом месте — но назавтра же меня через посредника вызвали на совещание к Кучеру. В глубоком секрете. Очень поздним вечером. По сути, ночью. И на сей раз не в администрации рынка, а в подсобке с отдельным входом. Сумрачном помещении, тускло освещенном слабенькой лампой без плафона. Она давала чудовищные тени, при малейшем движении мечущиеся по всему пространству, что выглядело как-то запредельно нуарно.

Кроме главаря и меня присутствовали Вера, Момент и Кашалот. Вера как всегда выглядела на пике стиля, я же прибыл в «рабочем» облике, правда, пистолет на всякий пожарный прихватил. «Вальтер».

Я рассказал о погрузке. Вера подтвердила — Госбанк получил предписание об отгрузке пятидесяти тонн золота в Хабаровск. Заговорили и уголовники, из чего я понял, что чекистам удалось отлично провести все дезинформирующие мероприятия. Блатная Москва бурлила от слухов о «золотом эшелоне». При этом все слышали звон, да не знали, где он. Сплетни, домыслы, версии плодились как грибы после дождя. Кучер с Кашалотом заметно торжествовали, чувствуя себя единственными обладателями тайных знаний.

Я старался незаметно наблюдать за Моментом. Тот выглядел совершенно невозмутимым. Действительно, есть талант у подлеца, точно Вера подметила.

— Короче, все делаем по плану? — повернулся ко мне Кучер.

— Давайте карту, — сказал я.

По карте мы еще раз посмотрели точку: примерно знаменитый 101-й километр. Чуть не доезжая до Коломны. Отметили подъездные пути и пути отхода.

Теперь Кучер глянул на Момента. Тот понял без слов:

— Сделаем, базаров нет. Нам всего-то одна машина и два-три человека нужны. Возьму надежных ребят. Армяна, Чердака. Может, еще кого-то. И все путем!

Главарь все смотрел на Момента. Вроде бы бесстрастно, но что-то нехорошее мне стало чудиться в его взоре.

Это чутье. Все то же выдрессированное опытом чутье хорошего опера. Что-то не так во всей обстановке.

Тем же чутьем я уловил, как напряглась Вера. У нее-то оперативный нюх не хуже моего.

Она расстегнула сумочку, достала коробку папирос «Дюшес».

— Здесь курить можно? — обратилась к Кучеру.

— Для нас все можно, — угрюмо пошутил тот.

Вера подержала папиросы и все же сунула обратно в сумочку, не закрыв ту.

— Ладно, воздержусь, — сказала она.

Так. Я незаметно проверил локтем «Вальтер». Все в норме. Выхватить — полсекунды.

Мне почудилось, будто время вдруг замедлилось, стало тягучим, вязким.

— Ну что, все на этом? — бодрым тоном спросил Момент.

— Нет, не все, — вдруг сказал Кучер.

А на массивной роже Кашалота, чем-то похожего на Муссолини, как будто промелькнуло злорадство.

Кучер полуобернулся, зычно крикнул:

— Балда!

И я увидел, как смертельно побледнел Момент.