Ликвидация 1946. Том 2

Глава 11

Это был молодой мужчина — примерно мой ровесник. Крепкий такой, коренастый. Не хиляк. Но я наметанным глазом сразу определил, что со спортом он незнаком. Движения топорные, неуклюжие. Ну, тем лучше.

Тянуть тут было нечего. От окна до тоннеля подворотни расстояние совсем небольшое. И я покинул наблюдательный пункт.

— Гражданин! — строгий окрик. — Стоять.

Гражданин вздрогнул. В этот момент он сползал с подоконника на асфальт двора — а высота не очень маленькая, в рост человека примерно. Он неожиданности беглец почти упал. Однако на ногах устоял и бодренько так припустил к подворотне.

Конечно, в беге он был не соперник мне. Три секунды — и я его настиг.

— Куда спешим? К вам уже пришли. Стоим смирно, руки по швам.

Что-то напало на меня насмешливое настроение. Однако Попову — я не сомневался, что это искомый Попов — было не до смеха. Я перекрыл ему путь к отступлению, а сзади вот-вот должны были появиться мои коллеги.

Секунду помешкав, подозреваемый все-таки выхватил нож — самодел с наборной ручкой.

— Ты чо, мусор, — стараясь быть зловещим, просипел он, — тебе родных дырок мало? Еще хочешь? Ну, давай!

Во рту блеснула «фикса».

Я мгновенно принял решение — как обойтись без стрельбы и вообще без ствола.

— Стой! — отчаянно вскрикнул я, ткнув пальцем вниз. В ноги бандита.

— А! — невольно вскрикнул он, глянув туда.

Мгновенный бросок вперед. Апперкот правой.

Удар вышел чуть смазанный от спешки, но этого хватило. Владельца ножа кинуло на асфальт, оружие отлетело в сторону, глухо брякнув — и тут из окна повыпрыгивали друг за другом московские опера.

Скопом, малость мешая друг другу, они набросились на ошарашенного Попова, у которого наверняка в башке стоял колокольный звон.

— Стой, паскуда! Саня, держи… Не дергайся, гнида!

— О, Господи! — взвизгнул женский голос. — Что здесь происходит⁈

Я обернулся. Тетенька средних лет выпучила глаза на происходящее.

— Не пугайтесь, гражданка, — успокоил я. — Милиция. Происходит задержание преступника. Проходите, не задерживайтесь.

И отшагнув в сторону, поднял нож. Типичная жиганская финка, творение подпольных Кулибиных. Взял я ее за лезвие.

— Держи, — протянул я клинок одному из лейтенантов. — Отпечатки важны?

— Да ну! — отмахнулся он, чуть было не брякнул: мы ж не милиция! Но успел прикусить язык. Напустился на остолбеневшую тетку:

— Ну, а вы что, гражданка? Сказано же вам — работает МУР. Идите, куда шли! Здесь вам не кино, не летний театр…

К этому моменту парни сноровисто упаковали задержанного в наручники, подхватили, быстро поволокли.

— Мусора… Мусора позорные!.. — возопил было тот, держа фасон, но майор так ловко что-то сделал с ним, отчего гордый клич вдруг перешел во взвизг, и затем в болезненный стон. А лейтенанты согнули крикуна в три погибели так, что передвигаться ему пришлось в позе «раком», быстро-быстро перебирая ногами. Я едва удержался от смеха, глядя на эту сцену.

На улице нас ожидал старенький, но сохранивший былую роскошь ЗИС-101. Задержанного впихнули на заднее сиденье, туда же и я с лейтенантами. Майор плюхнулся на переднее.

— На Староконюшенный, — скомандовал он шоферу.

Тот кивнул, и ЗИС повернул вправо.

Вопросов я не задавал — несолидно. И так ясно, что едем на ближайшую «кукушку».

Так оно и было. Водила тормознул на Староконюшенном, немного не доехав до Арбата.

Мне показалось, что за недолгий путь наш пленник смекнул, что на «мусоров» мы не очень похожи, и какие-никакие его мозги выстроили пугающую комбинацию. Догадался, что всплыли старые грехи. Не уголовные, а похуже. За которые, возможно, придется встать к стенке. Понюхать кирпич в последние секунды. И судя по фиксатой роже, эти самые мозги заработали так, как наверняка не работали никогда в жизни.

Самое время подтолкнуть их в верном направлении.

— Что, Попов, — спросил я, — задумался о жизни? Верно. Только о том теперь и думать. Как на этом свете задержаться. На том-то черти заждались уже тебя. Прогулы ставят.

Он зыркнул на меня, но молча.

Москвичи сработали толково. Один из лейтенантов сперва вышел, забежал в подъезд, выбежал, махнул рукой: чисто! Входи.

Через полминуты мы все были на квартире.

Здесь нас уже ожидал Локтев.

— Доставили? Хорошо. Соколов, задержитесь. Остальные свободны. Наручники снимите.

Сделав это, трое удалились.

— Садитесь, Попов, — предложил Локтев вежливо и сухо.

Тот сел, нервно потирая запястья.

Мы оба молчали, понимая, что молчанием сейчас расшатываем задержанного. Переглянулись. Опытнейший чекист, полковник Локтев угадал, что инициативу нужно предоставить мне.

— Товарищ майор, у вас есть вопросы к задержанному?

Я жестко ухмыльнулся:

— Не то что вопросы. У меня к нему деловое предложение. От которого нельзя отказаться.

Глазки Попова тревожно забегали. Прямое попадание! Надо и дальше в ту же точку.

— Я только за, — подхватил Лев Сергеевич.

— Думаю, что и Попов не против. Вот что, малоценный Сергей Васильевич! Мы предлагаем вам честно рассказать о вашей измене Родине. Как вас завербовали. Скажу сразу: я терпеть не могу ваши блатные понятия и принципы, но я их не трогаю. Никого из воров и корешей вы не сдаете. Верно?

По лицу Попова прошлась сложная эмоция, которую в целом можно было расценить как осторожное согласие.

— Верно, — продолжил я. — Вы согласились на сотрудничество со шпионами скорее всего под страхом смерти. И разоблачения. Но это дело прошлое. Так ведь, товарищ полковник?

У меня не было полномочий что-то обещать и прощать уголовнику. Я предоставил это старшему товарищу.

— Так и есть, — подтвердил тот. — Попов! Мы ж понимаем: тебя загнали под Пятьдесят восьмую статью, ты под ней и ходишь. Каждый день ссышься и срешься. Снимем мы с тебя этот груз. Можешь поверить на слово. Нет, в лагерь ты отсюда поедешь, тут разговоров нет. Но по уважаемой статье. Наверняка же щипал в последнее время, висячки в милицейских отделениях твои имеются. Не поверю, что их нет. Ну, вот мы их и раскроем. По ним и будешь чалиться. Я даже могу шепнуть кому надо, чтобы тебя за Можай не загнали. Идет? Присядешь года на четыре в Рязани или в Арзамасе. Будешь там чифирить, да в расконвой ходить по местным бабам. Малина, а не зона! Ну? А ты нам сдай того гаденыша, кто тебя на измену подписал.

По ходу этой речи Попов начал энергично потирать рукой подбородок — мыслил. Когда же Локтев умолк, он заявил с форсом:

— Вы, начальнички, за базаром следите по жизни. Кто это ссытся? Фраера ссутся. А ко мне подобную терминологию прошу не применять.

Мы с Львом Сергеевичем как сидели, так едва со стульев не упали. Где такого набрался⁈ Не иначе от политических где-то. Я видел, что полковнику стоило труда не расхохотаться. Но он сдержался.

— Согласен, — кивнул он. — Лишнего сказал. Беру свои слова обратно.

Попов был заметно доволен, но все же еще поломался для понтов. Недолго, впрочем. Заговорил деловито:

— Только, начальнички, если без протокола. С бумажками никакого базара не будет.

— Обещаю, — сказал Локтев всерьез.

— Гм-м… — промычал Попов. — Ну, тогда так…

Коренной, потомственный блатной Сергей Попов по кличке Доллар был «щипачом» — вором-карманником средней квалификации. Были и получше его. Но он еще по молодости лет ухитрился увести у лопуха-интуриста на Манежной площади лопатник, полный американской валюты — откуда и погоняло. Нередкий случай: когда высший взлет карьеры приходится на ранний период. Случается такое у артистов, режиссеров, художников… и у щипачей. Случай был знаменитый, слухи разлетелись по всей криминальной Москве. Однако, обретя раннюю уважуху, никогда больше Попов не смог повторить этот рекорд. Так — мелочь по карманам тырил. Тем не менее, натуральный блатной, часть уголовного мира.

И тут война.

Попадать в ряды РККА Доллару не хотелось в принципе, да и статус не позволял. Несколько месяцев как-то петлял. А тут осень, легендарное 16 октября 1941 года. В этот день произошла так называемая «московская паника»: из-за нерасторопности руководства сарафанное радио с невероятной скоростью разнесло слух, что ночью прошла эвакуация, Москву сдают немцам… И тысячи людей беспорядочно ломанулись на восток по шоссе Энтузиастов, бывшему Владимирскому тракту.

Между прочим, этот переполох был запоздалым: самые страшные дни, когда наших оборонительных порядков к западу от Москвы практически не было — это первые числа октября, где-то с третьего по восьмое. Но и обессиленные, обескровленные отчаянными ударами погибавших, но не сдававшихся советских войск немцы дошли до такой степени измочаленности, что не могли сделать ни шага вперед, хотя сопротивления перед ними не было. И это спасло столицу и страну. Ценой неимоверных усилий Ставке и Генштабу удалось собрать какие-то резервы и начать организовывать защитные линии.

Так-то оно так, но слухи о катастрофическом положении докатились до Москвы с опозданием, к шестнадцатому числу. И когда огромный город захлестнуло хаосом, куда-то попрятались начальство и милиция — вот тут-то и расцвел звездный час криминала. Брошенные наспех квартиры, сберкассы, магазины — налетай-не хочу! Конечно, такой случай упустить нельзя.

Да, в уголовном мире специализации соблюдаются строго. Карманник не полезет вскрывать двери и сейфы, а домушник не пойдет щипать. Но тут было не до соблюдения мастей. Такой фарт валит раз в столетие, и грех не воспользоваться.

В сумерки к Попову, вытаращив глаза, влетел его дружок Чалдон — бывший сибиряк, в самые лютые годы беспризорщины докатившийся до Москвы, да так и оставшийся на ее социальном дне. Гоп-стопщик и налетчик.

— Доллар! — вскричал он. — Ты видал, чо творится⁈

— А то.

— Айда скорей! На Арбате ювелирку бомбанем, там вообще никого. Возьмем рыжье, слиняем мигом. Считай, на полжизни лаве будет!

И Доллар поддался искушению, хотя был осторожен. На самом деле, больше такого шанса никогда ведь не выпадет!

И они понеслись по безлюдному и полутемному Староконюшенному на Арбат. По пути к ним прилипли двое — шантрапа из приблатненной шпаны, Буба и Макар. Шугать их не было времени, черт с ними.

Арбат был пуст — диво дивное. Дверь ювелирного магазина заперта наглухо, но огромная стеклянная витрина!.. Буба никогда не блистал разумом, зато не терялся при затруднениях. Тут же нашел обломок кирпича — трах в витрину! Звон пошел, наверное, до самой улицы Коминтерна, бывшей Воздвиженки.

Блатари ворвались в помещение… И вот тут Доллар оторопел так, как никогда прежде.

На витринах лежало немерено сколько этого самого «рыжья». Бери все! Кольца, серьги, часы, браслеты, медальоны… В это невозможно было поверить. Казалось, что это снится. Но это было. Сон стал жизнью.

— М-мать, — ошалело проронил Макар, — мать твою…

— Ну, шевелись, — прикрикнул на него Чалдон. — Разинул хлебало!

Стали бить витрины, хватать все, что ни попадя. Золото ослепило, оглушило, затмило разум. Всю воровскую чуйку, всю оглядку — все это как ветром сдуло.

И когда сзади крикнули:

— Стоять! Руки в гору! — Доллару показалось, что это как-то не по-настоящему. Чья-то вздорная шутка.

Но это была не шутка.

В выбитом витринном проеме стояли трое в военной форме. В полумраке трудно было разобрать, что за ведомство. Все полевое, защитного цвета: фуражки, петлицы, ватники. У двух в руках наганы, у одного — ТТ.

Прежде, чем Доллар успел хоть что-то сообразить, Чалдон с молниеносной быстротой выхватил пистолет. Но передний вскинул наган еще быстрее.

Выстрел.

Такого Доллар не видел никогда. Ни до, ни после. Оба глаза и переносица провалились в темную дыру. И человеческое лицо перестало быть лицом. Стало призраком из кошмарного сна.

Чалдон долю секунды стоял как соляной столб, а затем точно сложился сверху вниз, не сойдя с места. Мягко так, почти без шума.

Три мародера не успели даже дернуться, как их скрутили и вбросили в тентованный кузов «полуторки». Двое прыгнули туда же, держа пленников под стволами. Стрелявший влез в кабину — хлопнула дверца. Но за руль или нет — неясно.

Мотор взвыл, грузовик помчался по темной полумертвой Москве. Не так уж долго. Потом стало ясно, что он осторожно заворачивает во двор. Остановился.

Задержанных выволокли из кузова. Подошел тот, третий. Он явно был главный в этой группе.

— Что, бродяги, с жизнью простились?

Попов не смог бы ответить на этот вопрос. От произошедшего он как-то заморозился. Стал равнодушен ко всему.

— Награбленное давайте сюда, — приказал старший.

Когда «рыжье» из разбойников вытряхнули, он сказал:

— По законам военного времени, лицам, застигнутым на месте преступления — расстрел без следствия и суда. Готовы?

Доллар ощутил, как смертный холод подступает к сердцу.

Военный помолчал и сказал:

— Но так и быть, учитывая вашу молодость… Пишите расписки.

И при свете фар, на планшете всех троих заставили написать: я, такой-то, проживающий по адресу…

— Все точно пишите, имена, адреса! Все проверим.

…В этом месте рассказа Попов сморщился:

— Начальники, а закурить не дадите?

Получил «Герцеговину», со вкусом затянулся раза три. Продолжил.

По его словам, в этот миг он, охваченный животным счастьем, все писал искренне. Остальные тоже. И когда имена и адреса были написаны, старший продиктовал:

— Значит я, проживающий, и так далее, обязуюсь…

Сделал паузу — и как гвоздь в головы вбил:

— Обязуюсь сотрудничать с великим германским рейхом. Не изменять ему и великому фюреру германского народа ни при каких обстоятельствах…

Собрал эти расписки и сказал:

— Вот так. Теперь мы связаны так, что не развяжешь. Ваша задача — ждать указаний. Они будут обязательно. За уклонение и невыполнение — смерть. За разглашение — смерть от ваших. Думаю, все ясно?

— Ясно…

— Свободны.

Он отшагнул в сторону, двое других полезли в кузов. А главный вдруг как будто вспомнил что-то.

— Ах, да! — вернулся он. И выстрелил Бубе в висок.

Тот рухнул плашмя.

— Не внушил он мне доверия, — объяснил стрелок. — А с вами поработаем. За невыполнение — смерть.

Машина уехала.

Двое вышли из ночного двора на ночную улицу. Оказалось — Патриаршие пруды.

— Ну, что делать будем? — жалко прошептал Макар.

— Для начала по домам, — хмуро ответил Попов. — А дальше видно будет.

— И что дальше? — спросил я.

Попов сделал последнюю затяжку, вмял окурок в пепельницу.

— А что дальше? Война, лагерь, снова воля… Я уж думал, все быльем поросло. Да нет! В самом начале сорок пятого вдруг во дворе подходит ко мне один: Попов, мол, Сергей Васильевич? Ну, я. Помнишь октябрь сорок первого? Ну как не помнить…

— Так-так, — оживился Локтев. — Отсюда поподробнее.

Подробности внешности незнакомца, в общем, сходились с «Костей» из Сокольников. И этот тип велел написать Попову письмо до востребования на Главпочтамт на имя… Субачева. А в письме — в завуалированной форме сообщить свой адрес.

— Метростроевская?

Попов вяло пожал плечами:

— Ну, а какой еще? Почитай, всю жизнь там…

— Написал?

— Не. Как на духу, начальники: так тошно мне от всего этого стало! Слов нет. Решил — а, хрен с ним, будь, что будет.

— И ничего и не было? — спросил я.

— Нет.

— Субачева не знаешь?

— Отродясь не видал, не слыхал такого. Ну, до того дня.

— А этот, что во дворе подходил, и те, из сорок первого — разные?

— Насчет двух других не скажу, я в них не всматривался. Они вроде и слова не сказали за все время. А тот, что стрелял — тот другой, конечно.

— Говорил без акцента?

— Как мы с вами. Или нет! Нет. По-московски. Уж я-то московскую речь отличу от всех.

— Так. А твой дружок, Макар, что с ним?

— Да какой он мне дружок? Так, сявка сопливая. Малолетка. Не знаю. С сорок первого больше не видал.

— Макар — это от фамилии, наверное? Макаров?

— Да. Макаров… как же он? Зараза… А! Андрюха! Да. Точно.

— Отчество?

— Да вы чего, начальники? Мне его отчество как рыбе зонтик.

— Год рождения?

— Не смотрел в метрику. Но думаю, двадцать четвертый-двадцать пятый.

— Жил где? Рядом?

— Да. На Чистом переулке.

Выяснили мы и дом, и квартиру. Локтев достал фото Каплина, добытое из милицейских картотек. Попов сказал, что «отродясь этой рожи не видал».

Подытоживая, полковник заявил:

— Ну ладно. Будем считать, поговорили по душам. Я свое слово держу. Да тебе на зоне и спокойней будет. Они бы тебя не оставили. Короче: вскрывай свои карманные подвиги, и вали в лагерь. А этот разговор между нами. Никаких бумаг нет, видишь?

— Вижу, гражданин начальник. Еще папироску дашь?

— Бери три. В камере пригодится. Все, звоню в милицию.

…После того, как Доллара увели милиционеры, Локтев спросил:

— Ну что, майор, имеются мысли по поводу?

— Так точно, — сказал я. — Имеются.