Ликвидация 1946. Том 2

Глава 16

На меня смотрела Вера Шаталова. Собственной персоной.

Конечно, я и глазом не моргнул. Она скользнула взглядом — даже не без любопытства — что там за мужик? Но совершенно как по чужому, словно видит меня впервые в жизни.

— Всем добрый вечер, — сказал я.

— Кому добрый, кому нет, — ответил почему-то Гена, обходя меня справа и проходя к столу.

— Милости прошу, — скупо обронил сухощавый лысый старик. Со стороны — ну дряхлый доходяга. Возможно, когда-то долго болевший туберкулезом.

Тем не менее взгляд у этого чахоточного был такой, что можно представить, как кого-нибудь бросает в дрожь.

— Благодарю, — я не стал говорить «спасибо», употребил слово нейтральное. Снял фуражку, присел к столу.

Вера наклонилась к сумрачному детине с бульдожьей рожей, прошептала что-то на ухо. Тот нехотя кивнул.

Так. Пораскинем мозгами.

Конечно, Вера — наш агент, внедренный в эту банду. Зачем внедрять в уголовную среду сотрудницу МГБ?.. Ладно, пока вопрос отложенный. Другое на повестке дня.

Эта компания явно затеяла что-то. Какой-то спектакль. Посмотрим! Я тут не один по крайней мере.

На Веру я старался не смотреть, но даже из того, что увидел, я понял, почему старый поэт был в восторге.

Она и раньше была красивой женщиной, но сейчас стала роскошной. Дорогое изящное платье, прическа, макияж, со вкусом подобранные кольца, серьги, браслет — все в одну точку, одно дополняет другое. Не потеряв красоты и шарма, она обрела светскость — теперь это была настоящая московская штучка, неуловимый отблеск столичного шика лежал на ней.

Итак, кто есть кто?

Чахоточный — это, естественно, Кучер. Он же ККК. Сумрачный, грубый Фордзон, исполненные бульварного лоска Гена и Вера, и еще один тип, массивный и немолодой, с какой-то сонной, даже добродушной физией. Это, видимо, был Кашалот. Но ни к напиткам, ни к еде никто не прикасался без распоряжения главного. Дисциплина железная.

— Ну что, — наконец, объявил Кучер, — выпьем по маленькой, да начнем, благословясь.

Тут все ожили, расколдовались, а Вера обратила внимание на меня:

— Уважаемый гость, вы что предпочитаете?

И безмятежным взором посмотрела мне в глаза. Я ответил таким же взглядом, вежливо улыбнувшись:

— Коньяк.

— Пожалуйста, — изящным жестом указала она на пятизвездочную бутылку.

— Не лезь! — рявкнул вдруг на нее Фордзон. — Не бабье дело!

Я усмехнулся:

— Вы хотите сами мне налить? Не возражаю.

И придвинул стакан.

Несмотря на изобилие, изяществом стол не блистал. Никаких рюмок. Грубые граненые стаканы.

Фордзон уставился на меня, сверля взглядом:

— Ты чо, дятел? Тебя кто спрашивает?

Я пожал плечами:

— Никто. Зачем чего-то спрашивать? А вот за словами надо следить.

Взгляд бандита стал злым и темным, как грозовая ночь. Вполне можно было ожидать от него какой-нибудь сволочной выходки. Я к ней, конечно, был готов, и сунься он — ответка бы прилетела мгновенно. Умылся бы и отдохнул на полу.

Но борзого громилу угомонил сам Кучер:

— Не греми запчастями, Фордзон. Ты не на улице. Здесь у нас честная компания. А ты гость, бери что хочешь, угощайся. Только лишку не бери.

— Меру знаю, — сказал я. И налил себе грамм сто коньяка.

Выпили. Вера тоже пригубила красного вина. Я незаметно зыркнул на нее, еще раз подивившись тому, какая все-таки она красивая.

Пожалуй, я соврал, сказав, что красота осталась при ней. Нет. Она стала еще прекраснее. И дело даже не в московском глянце. Она сама по себе расцвела, по-женски. Я подумал, что через несколько лет она достигнет просто невероятного великолепия. Но тут же одернул себя: не твое дело, товарищ майор. Не отвлекайся.

Выпили все очень сдержанно. Так же нежадно поели. Ветчина, сало, рыба, пряности: квашеная капуста, огурцы. Свежие яблоки, груши, сливы. Нетрудно догадаться, что все это великолепие — плод стараний директора рынка, находящегося на побегушках у Кучера.

К спиртному без команды никто не притрагивался, а команда последовала другая:

— Ну, честной народ, выпили, поели, пора к делу перейти. Слово нашему гостю. Он, я понимаю, к нам прибыл с деловым предложением.

— Именно так, — я отложил вилку.

Речь я продумал заранее. По плану и начал:

— Я не имею чести принадлежать к вашему миру, и вряд ли буду. У меня своя дорога в жизни. Но в этом случае наши дороги пересеклись. Как это назвать, не знаю. Судьба там, или нет. Но просто так ничего в жизни не бывает. Это я знаю точно. Если я здесь — значит, так надо. Предлагаю вам совместную операцию. Сделаем ее — и разбежимся. Каждому свое.

— Хэ! — грубо воскликнул Фордзон. — Сказочник. Слышь, Момент! Он вообще откуда взялся, этот…

И не договорил. Главарь только руку вскинул вперед ладонью — и жлоб заткнулся.

— Потом, — очень спокойно сказал Кучер. — Будет слово. А пока слушаем гостя.

— Благодарю, — повторил я. — Итак, про операцию. Первое: вы видите, что я работаю в ВОХРе. На железной дороге. Начальник караула. Так вот: имею совершенно достоверные сведения…

И далее я изложил то, что мы сформулировали с Локтевым.

В строжайшем секрете в один из грузовых поездов, следующих на Дальний Восток, будет включен вагон с золотыми слитками. Для передачи китайским коммунистам, отчаянно борющимся за власть у себя в стране. Такая поддержка будет им как манна небесная. Да, в масштабах государственных объем невелик — на самом деле один вагон, примерно 40–45 тонн. Но что это для нас с вами? Представляете⁈

Я сказал так, уже впрямую обращаясь к публике. Спокойно, но с разумным азартом:

— Представляете⁈ Нет, я не предлагаю забрать все. Это смешно. Надо стоять на твердой почве. Взять килограммов пятьдесят-семьдесят — вот это нормальная задача. Ну, сто. Обеспечим себя на всю жизнь. Или вы в свой общий котел сдадите. Это дело ваше, как хотите. А я свою долю возьму за соучастие — и нет меня.

И дальше я сказал, что вагон будет выглядеть совершенно обычно — маскировка. Ничем внешне не отличается от всех прочих. Но внутри, конечно — охрана, караул, частично из настоящих вохровцев, частично из чекистов, переодетых в форму ВОХР.

— Охрана серьезная, тут и говорить нечего. Но в ней есть слабые места. Я эти места знаю. Конечно, я про них сейчас не скажу, — здесь я тонко усмехнулся, — Мне важно ваше согласие в целом. Годится — работаем. Нет — прощайте, мы с вами друг друга не видели. Разве что еще коньяку разрешите выпить. Отличная штука. А нет — так нет. Все. Доклад окончил.

Кучер посмотрел на меня с сумрачным интересом. После паузы молвил:

— Ты что, военный?

— В прошлом, — спокойно объяснил я. — Командир роты. Самая боевая должность.

— Это почему?

— Да как сказать? Вроде офицер, а по сути тот же солдат. Но шарики-ролики в голове крутятся уже по-офицерски.

— То есть как? — спросил предводитель с тем же недоверчивым вниманием.

— То есть ты полностью по-солдатски воюешь — бежишь, стреляешь, дерешься врукопашную. Но при этом должен думать, планировать, смотреть вперед. Читать события. Я считаю, ротный — это первая офицерская должность. Взводом и сержант сможет командовать. А то и ефрейтор.

Кучер слушал меня с явным любопытством. Да и прочие как будто прислушивались. Включая Веру. Ну, это и понятно — она должна играть роль.

Она и сыграла:

— Э-э, послушайте, как вас? — надменно, но заинтересованно.

— Владимир.

— Как Ленин, надо же. Я хотела…

— Не совсем. Я не Ильич.

— Ты, б… — осатанел Фордзон, — ты опять лезешь? Тебя кто за язык поганый тянет?

Кучер негромко хлопнул ладонью по столу. Фордзон заткнулся, но рожа осталась злобно-перекошена.

— Вера, что хотела сказать? — столь же негромко молвил лидер. — Говори.

— Я хотела спросить, — продолжила она так спокойно, словно никакой ссоры не было. — Вот вы бывший офицер. Наверное, орденоносец?

— Не без этого.

— Тогда каким же ветром в нашу преступную среду?

Ну, Вера! Ну, молодец! Точно знает, какую подачу сделать.

Я помолчал секунд пять — ровно столько, сколько надо.

— У меня свой счет к нашему великому и могучему государству. Личный. О подробностях умолчу.

— И вы решили немного облегчить государственный карман? — сказала она насмешливо.

— Строго по прейскуранту, — я улыбнулся. — Мне не надо много. Мне надо по-честному. В самый раз, чтобы расквитаться. Очень не люблю, когда у меня берут в долг без отдачи.

Тут Вера немного расшалилась:

— И на какую же сумму у вас взяли?

— Простите… Вера, я правильно понял?

— Правильно поняли.

— Так вот, Вера, еще раз: я от деталей уклонюсь. Слушайте, граждане преступная среда. Давайте раз и навсегда договоримся: вас не должно волновать, зачем я это все затеял. Мое дело. Я взял свой кусок — и аллес. Нормалес. Остальное ваше. Как вы там это раскидаете, уже не моя забота. Ферштейн?

— Ты что это по-басурмански заговорил? — без улыбки спросил Кучер.

— Привычка. Фронтовая.

Не знаю, устроил его ответ, или нет, но переспрашивать он не стал. Помолчал. И все прочие не смели слова молвить. Главный же, судя по всему, нечто обмозговывал в эту минуту. Наконец, сказал:

— А документ у тебя есть?

— А как же.

Из нагрудного кармана я вынул служебное удостоверение ВОХР, протянул Кучеру. Он раскрыл, поизучал, вернул мне. И сказал:

— Ну, давайте по второй. И перейдем к обсуждению.

Я налил себе поменьше, чем в первый раз. Грузинский коньяк, что там говорить — вещь знатная. Но в данном случае — пока стоп.

Впрочем, внутренний контролер у меня работал. Я не хмелел.

Выпили, закусили. Кучер предложил Гене:

— Момент, тебе слово. По существу вопроса.

Гена легко поднялся. Без шляпы, с набриолиненными темными волосами, он стал похож на итало-американского мафиозо из гангстерского фильма.

— Мое мнение — подумать стоит. Про вагон с золотом я и раньше слыхал. Это не на пустом месте. Но тут еще надо проверить… И потом, это же пока одна только идея. Ничего конкретного. А?

И посмотрел на меня.

— Конечно, — спокойно сказал я. — Конкретику я изложу, если придем к взаимопониманию.

— Тогда у меня все, — Гена сел.

Мне показалось, что главарь сделал крохотную паузу, прежде чем дать слово следующему.

Или не показалось?

— Фордзон, — объявил Кучер.

Что-то неуловимо изменилось за столом. Что?

Я стремительно анализировал ситуацию.

Фордзон не встал, а вскочил.

— Не знаю, чего этот фраерок вам лепит тут. И чего вы слушаете. Да это же базар гнилой! Да, может, он и не фраерок вовсе? А мент закрашенный. Надо бы его прощупать как следует. Чтобы правду заговорил, как газета «Правда». Да я по роже по его вижу, что это липа все! Разводит он нас на пустышку, думает, мы не увидим его сказки!

Он старался говорить жестко, агрессивно, но я видел, что он искусственно нагнетает накал, разжигает себя. Что этой злой речью хочет отвлечь слушателей от себя.

Так! Надо взять это в расчет.

Я никак не отреагировал на обвинения. Сидел с равнодушным видом, будто поток предъяв никак меня не трогает.

Кучер перевел взгляд на меня:

— Что скажешь?

Я пожал плечами:

— Дело ваше. Я сказал: захотите участвовать — буду рад. Нет — разошлись бортами, как в море корабли, и шито-крыто. А насчет вашего компаньона… Я не знаю, чего это он вдруг закипел, как самовар. Это уж вы у него сами спросите. Пусть пояснит.

Странная улыбка зазмеилась на тонких губах Кучера.

— Слышь, Фордзон, что говорят? Что закипел ты не по делу. А?

Тот на миг лишился дара речи. Глаза выкатились.

— Да ты чо, Кучер? — даже не прошептал, а как-то просипел он. — Ты что, этому бесу поверил? А мне не веришь, что ли?

Главный посмотрел на подчиненного. Глаза нехорошо сузились.

— Поверю всякому зверю, — сказал он раздельно. — Волку, ежу. А тебе погожу. Ты не волк, не еж. Ты крыса. Понял?

— Чо⁈

Этот глупый вопрос стал последним словом бандита.

В общем, я был готов ко всему, но даже для меня дальнейшее стало внезапным.

Движенье Гены было мгновенным. И я понял, откуда взялась кличка. Точно молния пронзила его — он вскочил, а в руке заточка с длинным жалом.

Удар!

Жало заточки вонзилось в грудь Фордзона. Точно в сердце. И еще раз. И еще. И все это — секунда, не больше.

Меня поразило лицо Момента. Исчез столичный денди с напомаженным зачесом, с идеальным, по линеечке пробором. Будто оскаленная маска злодея, невесть откуда взявшись, прилипла к лицу. И зачес растрепался, пробор исчез. Ударив в третий раз, он с силой выдернул лезвие из плоти с противным, чмокающим звуком и умелым локтевым ударом врезал Фордзону по зубам.

Тот завалился назад без большого шума. Я не видел, что там с ним, но слышал какие-то невнятные звуки — последние бесплодные усилия духа, расстающегося с телом. А затем стихли и они.

Все еще скалясь, Момент достал белоснежный носовой платок, вытер жало заточки. Платок вмиг окрасился алым. А само холодное оружие исчезло так же, как и появилось.

— Фехтование, — сказал Момент хрипло. И голос у него стал другой, не похожий на прежний. — Рапира!

Он рассмеялся, сел и ладонью пригладил волосы. Пальцы слегка дрожали.

Вера и бровью не повела при этой дикой сцене. Слегка отпила из недопитого стакана.

— Я вам говорила, — сказала она. — Вот и подтвердилось.

Глава синдиката промолчал. На меня не смотрел, но я-то видел, что ему важна моя реакция. А реакции не было. Я подцепил вилкой ломтик ветчины, перекинул на свою тарелку. Пальцем указал на коньяк:

— Не возражаете?

— Возражаю, — сказал он. — Мы не договорили. Кашалот?

Тот прокашлялся и произнес невнятным мятым голосом, как будто нарочно косил под дурачка:

— Так это… Тема ходит среди людей, верно Момент сказал. Подумать есть над чем…

Похоже, этот старый увалень был здесь главным мозговым центром. Начальником штаба. Говорил мало, но с Кучером они привыкли понимать друг друга с полуслова. В этих немногих словах, надо полагать, было заключено гораздо больше информации, чем было озвучено.

— Ладно, — подытожил Кучер. — Вера?

Она чуть пожала плечами:

— Я согласна с мужчинами. Идея в целом разумная, но нуждается в уточнении.

ККК посмотрел на меня.

— Ну, слышал? Почти единогласно. Уточняй.

Все это говорилось так, словно ничего не произошло, словно никакого трупа не валяется на полу. Все невозмутимы, включая женщину. Да и я сам выгляжу совершенно бесстрастно. Чем, несомненно, выиграл во мнении главаря.

— Ну, прежде всего, мне надо постараться попасть в караул. Это моя забота. Вам о том думать не надо.

— А если не попадете? — слегка обострила Вера.

— Попаду, — ухмыльнулся я. — Если б не так, я с вами разговоры бы не разговаривал. Поясняю: состав будут формировать на Москве-товарной-Рязанской, а караул наберут с других отделений. И из личного состава МГБ. Под видом ВОХР.

При этих словах мне ужасно захотелось увидеть Верино лицо, но я не стал. Смотрел на Кучера. Прямо в глаза. Надо отдать должное старому вору — ни малейшей эмоции на его изможденном лице не промелькнуло.

Я рассказал, что с виду обычный грузовой состав пойдет не по привычной для сибирских маршрутов ветке Владимир — Горький — Киров — Пермь, а южнее: Рязань — Пенза — Куйбышев — Уфа и так далее. До Омска. А оттуда, собственно, одна дорога.

— Сколько рыл в карауле? — спросил Кучер, избегая слово «людей».

— Пять или шесть. Я — начальник, остальные мои подчиненные.

— И что, ты собрался их перебить?

— Ну, что я, душегуб какой, — спокойно сказал я. — Все сделаем культурно. Чай, снотворное. В нужное время в нужном месте. На подходе к Коломне. Там в одном месте поезда всегда сбавляют ход. Мне надо личный состав усыпить до этого, приготовить ящики к сбросу. В ящике два слитка, это примерно двадцать пять кило. Не легко. Но справиться можно. Открываю дверь, сбрасываю четыре ящика, прыгаю сам. В идеале все должно занять секунд тридцать. Дистанция — метров сто пятьдесят-двести. Место там глухое, кругом заросли. Ваша задача — быть там. Подхватить ящики, меня, и слинять. Путь отхода надо продумать. В Коломне наверняка хватятся, поднимут тревогу. Вот нам за это время нужно отойти так, чтобы не нашли. Задача сложная, однако выполнимая. Когда? Точный срок отправки неизвестен. Но и это решаемо. Детали уточним по ходу.

Облик ККК и здесь остался абсолютно безучастным. Он молчал, и никто не смел слова молвить. Можно было подумать, что главарь окоченел как Кощей Бессмертный.

Но вдруг он ожил. Потянулся к бутылке водки и сказал:

— Выпьем.