Ликвидация 1946. Том 2

Глава 14

Ближайший к дверце фургона — лейтенант Соломатин — рывком распахнул ее.

И тут же треснул выстрел. И еще один.

— Братва, атас! — взметнулся вопль. — Мусора!

Соломатин выпрыгнул в сумерки — и тут же упал с вскриком и сдавленным стоном.

Ну, значит, ранен, не убит — уже не так плохо.

Сумерки облегли мир, но двор был ярко освещен подвесным фонарем. В его свете я увидал, как по невысокой односкатной крыше неказистого пристроя быстро побежал человек, стремясь к лесенке, ведущей на крышу основного здания. А там поминай как звали.

Тянуться за парабеллумом было долго, а рукоять Нагана был уже сжата кистью. Этот архаичный револьвер — оружие больше общевойсковое, чем специальное, но в умелых руках…

А у меня руки умелые, тут спору нет.

Навскидку, целясь не глазом, а мышечной памятью, я дважды шарахнул по ногам убегающего.

Не добежав до лесенки, он рухнул сперва на колено, потом на бок. Впустую взмахнул руками, не удержался и по жестяному скату крыши сполз к ее обрезу, там все-таки зацепившись за поверхность.

Я это видел краем глаза — смотреть было некогда.

Бандиты пытались разными путями разбежаться из подсобки, как тараканы со стола при внезапно включенном свете.

— Стой! Стой, погань! — донеслось с другой стороны здания. То есть, с улицы.

Окно слева было распахнуто по летнему сезону. Я не раздумывая прыгнул туда, увидав, как еще левей по коридору метнулась тень.

— Стой! Стрелять буду!

Тень и не подумала стоять. Распахнулась дверь, и на мгновенье в прямоугольном просвете — уличный вечер был все-таки светлее коридорного — я увидал рослую фигуру. Она мигом вильнула вправо.

Я за ней.

Убегающий мчался наискось через улицу к беспорядочным зарослям, каких на окраинах той Москвы было видимо-невидимо.

Там у него был вполне шанс скрыться.

Я наддал ходу, легко сократив дистанцию. Мысли летели пулями: как его взять? Снести подсечкой? Покалечится о мостовую. Стрелять совсем не вариант — улица, город, люди. В тех же кустах кто-то вдруг может быть. Значит, только так!

Еще рывок — и я рядом.

Беглец не озирался, но не мог не почуять настигавшей его грозной силы. В движеньях его зачастила мелкая тревожная моторика, еще миг — и он бы мог выхватить оружие.

И я с короткого замаха врезал ему рукоятью револьвера в затылок.

Он споткнулся и полетел в кусты. Чуть-чуть не добежал до них. Да чуть-чуть не считается — и слава Богу.

— Руки! Руки за спину!

Стремительно я заломил ему обе руки назад и тут же застегнул «браслеты».

Ну, кажется, теперь все.

Задержанный сознания не потерял, но в «грогги» был. Пробурчал нечто, не относящееся к ситуации.

— Потом, — сказал я ему. — Пока тебя не спрашивают.

За несколько секунд я обыскал его всего. Какие-то документы, деньги — это все после. А вот оружие — оно реально оказалось, да не абы что, а бельгийский «Браунинг Хай Пауэр»! Машинка, что совсем не по рангу заурядному бандиту.

— Очень интересно, — пробормотал я вслух, — очень…

— Что это? — надтреснутый старушечий голос. — Это что такое?

Не то, чтобы я упустил из виду, но глубоко на втором плане были для меня прохожие. А тут они слетелись вмиг, и как на подбор все пожилые. Несколько тетушек, бабушек и один интеллигентного вида дедок с седой бородкой, в очках и соломенной шляпе. В светлом летнем костюме.

— Спокойно, граждане, — объявил я внушительным тоном. — Работает милиция. Задержание преступника.

Хотел было сказать «опасного», но передумал. Так доведешь старух до обморока.

И, пожелав усилить эффект, я вынул удостоверение, посчитав, что написанное на нем вряд ли кто разберет.

Ага, как же. Наивный расчет.

Пожилой джентльмен, даром что в окулярах, все зорко рассмотрел.

— Так вы не милиция, молодой человек. Вы — ГПУ!

Не знаю, почему он вспомнил давнее название нашей организации. Возможно, просто потому, что прогуливаясь по вечерней московской окраине, вспоминал если не юность свою, то мужской расцвет. Когда было небо голубее, трава зеленее, вода мокрее, а женщины моложе…

— Отстаете от жизни, папаша, — сварливо сказал я ему. — И вообще, граждане, толпиться нечего. Шли по своим делам, и идите. А ты — подъем! Пошли. Нечего сидеть, не в президиуме.

Подхватив под мышку, я поволок пленника обратно к месту схватки. Он еще не отошел от прилета по балде, почему на ходу и бормотал чепуху вроде:

— Да ты, начальник, чего? Ты знаешь, кто я такой⁈

— Приблизительно, — ответил я. — Знаю, что дерьмо, а какого сорта — в этом пусть другие разберутся. Шагай!

Еще не дойдя до места схватки, я понял, что она закончилась. Слышны были сердито-деловитые голоса чекистов. Я втолкнул задержанного в ту же дверь, из которой мы выбежали.

— Кто там? — окликнул голос, в котором я узнал Мешкова.

— Свои. Соколов. Одного задержал, пытался скрыться.

— А, Соколов! — воскликнул Прудников. — Давай его сюда. Кто это?

— Да хрен его знает, какой-то хлюст. Документы в кармане пиджака, я не смотрел. Зато гляди, коллега!

И я показал ему «Хай Пауэр».

Тот мгновенно оценил трофей:

— Ух ты! Серьезная штуковина. Ты, фигляр! Откуда взял?

— Чо? — тупо спросил бандит.

— Болт через плечо! — рассердился майор. — Ты что, идиот? Сейчас мы из тебя враз умного сделаем. Заговоришь как Демосфен.

— Алексей Петрович, — мягко осадил я. — Ну что с ним толковать? Не с ним надо. Где их главный? Давай-ка с ним с глазу на глаз.

По лицу Прудникова видно было, как он смекнул сразу многое.

— Ага. Давай! Резонно.

Из того, что я уже знал о бывшем эстрадном администраторе, я прикинул примерный план информативной беседы. Должно сработать. Но для начала я спросил про Соломатина.

— Легко ранен, — сказал майор. — Хорошего, конечно, мало, но и страшного ничего. Через месяц-полтора, думаю, в строю будет. Других потерь нет.

— Я одного из этих подстрелил на крыше.

— Помощь оказали, жизнь вне опасности.

— Ладно, — сказал я. — Ну что, пришла пора потолковать со слугой Мельпомены?

Тут я малость перестарался — этого и майор не понял. Пришлось объяснять.

— А, — сказал он. — Да какой из него жрец искусства! Барыга барыгой, только что при эстраде… Ладно, давай. Ты возьмешься?

Не знаю, Локтев ли сказал, или сам Прудников догадался, что самые тонкие, сложные миссии возлагаются на меня — но действовал именно так. А я не возражал.

Здесь, однако, нам пришлось слегка отвлечься из-за межведомственных трений. Шум со стрельбой взбудоражили добропорядочных граждан, те вызвали милицию. Милиция явилась. Немолодой лейтенант и два сержанта.

Разговаривали сдержанно, понимая, что борзеть негоже. Но видно было, как недовольны тем, что мы не в свои сани полезли. Лейтенант бурчал:

— Товарищи чекисты, это ваше дело разве?..

Прудников ехидно отвечал:

— Товарищи милиционеры, когда милиция ушами хлопает, конечно, это нашим делом становится. У вас под носом вооруженная банда обосновалась, а вы ворон считаете!

Ну и так далее.

Разговор этот происходил на улице. В помещение милиционеров Прудников просто не пустил.

Как разошлись бортами МГБ и МВД, не знаю. Не моя забота. Но похоже, что блюстители удалились, несолоно хлебавши. Пока, во всяком случае. Я слышал, как майор сказал им:

— Значит так, соратники дорогие. Оперативно-розыскные действия ведем мы, и точка. Так и можете доложить начальству. А оно за разъяснениями пусть обращается на Лубянку. Там разъяснят по полной программе. У меня все.

На этой ноте диспут кончился. Прудников вернулся к теме:

— Что, Владимир Павлович, ты возьмешься за этого таракана?

— Безотлагательно. И попрошу о помощи. Поговорим с ним в четыре руки.

— Хорошо, — согласился он. — Прочие нам потребуются?

— Пусть будут в доступности. Но чтобы нашей беседы никто не видел, не слышал.

— Сделаем, — кивнул майор и тут же распорядился.

Допрос решили провести в директорском кабинете. За рабочий стол уселся я, Прудников сбоку. Через полминуты в помещение втолкнули запакованного в наручники главаря. Он был помят, взлохмачен, однако с нагловато-самоуверенными взглядом и ухмылочкой.

— Садитесь, — указал я ему на стул у стены.

Он сел и принужденно рассмеялся:

— Вот, сподобился в собственном кабинете побывать с обратной стороны. Превратность судьбы!

Я тоже усмехнулся углом рта:

— Привыкайте. Впереди у вас еще много открытий на этой почве.

— Не давите на психику, гражданин…

— Майор.

— Вот как! Два майора, стало быть? Можно гордиться: целых два майора занимаются моей скромной персоной. Браво! Бис.

Я смотрел, слушал эти кривляния и прикидывал, что кольнуть этого пакостника будет не так сложно. При очевидных дерзости, наглости, авантюрности, этот тип все-таки стоит по жизни на тонких и хрупких ножках. Сломается.

— … А насчет пугалок — говорю же, я уже пуганый. Можете не тратить силы зря.

Мы с Прудниковым переглянулись. Что-то уж чересчур нахально держится. Почему?

— Да уж какие тут пугалки, — сказал я. — Организация преступного сообщества — вот она, на лбу вашем нарисована. А это уже статья серьезная.

— Ну, это еще доказать надо, — небрежно бросил бывший администратор. — В суде.

И тут до меня, кажется, дошло, откуда такая самоуверенность.

— Алексей Петрович, — сказал я. — Мне кажется, гражданин не понимает, с кем имеет дело. И во что он влип. Надо бы пояснить. Кстати, мне вы не представились, гражданин. Это как-то неинтеллигентно.

— Можно подумать, вы представились?

— Я — другое дело. Итак?

— Итак, Осипов Валерий Дмитриевич. В определенных кругах известен как Адмирал.

— Вот как, — без улыбки сказал я. — Где логика?

— Самая простая. В этих самых кругах, как вам известно, образованием не блещут. Им там сложно было понять мою профессию — администратор творческой труппы.

— И сложно выговорить, — понял я.

— Вот именно. Поэтому администратор превратился в адмирала. Похоже, и ладно… Между прочим, граждане майоры, просьба снять наручники. Ей-Богу, это лишнее! Как вы говорите — неинтеллигентно.

Мы незаметно переглянулись. В глазах Прудникова я прочел: пора!

— Зато заслуженно, — сказал я. — Послушайте, Осипов. Вы хоть и кривляетесь, но мы-то видим, что соображать вы умеете. Поэтому советуем пока по-хорошему сменить тактику поведения. Вы, наверное, просто не понимаете, с кем имеете дело, считая нас за милицию. Нет. Мы из МГБ. Представляться вам я не обязан, но для пользы дела — вот.

Я достал удостоверение. И даже открыл.

— Майор Соколов Владимир Павлович. А это майор Прудников. Сознаете уже, отчего вашей шайкой занимается госбезопасность?

— Представления не имею.

Он постарался сказать это как можно равнодушнее, но я уловил, что он дрогнул.

— Врете, Осипов. Имеете вы представление. По крайней мере, догадываетесь. И начинаете понимать, чем эта история пахнет. А пахнет она стенкой. Опять думаете, что я вас пугаю? Ну, думайте. Мне все равно. А для вас эта тактика ошибочна. Пораскиньте мозгами. Это вы делать умеете.

Я говорил размеренно, спокойно, без эмоций. Естественно, отслеживая реакции допрашиваемого. И видел их так: неужели влип? Неужели всю цепочку размотали? Неужто все на поверхность вылезет⁈

И я решил пойти ва-банк.

— Даже не сомневайтесь, — сказал я. — И не надейтесь, что вас прикроют. Напротив, пойдете в связке по линии предательства. А это, как я сказал, уже очень сильно попахивает стенкой. Да, пожалуй, расклады могут быть разные, но в любом случае печальные. Двадцать лет лагерей — оно лучше? Вряд ли. Кем оттуда выйдете? Если выйдете, конечно. Бездомным одиноким стариком? С мыслью: лучше бы мне тогда, двадцать лет назад, пулю в голову поймать… Вот так.

Все это било в нужную точку души Осипова — не лишенной дарований, но мелкой и суетливой, не сумевшей разглядеть и понять главного в человеческих жизни и судьбе. Я угадал, что сейчас он начинает очень сильно жалеть себя. Несбывшийся талант! Жизнь прошла мимо! — обычное дело для таких натур.

Самое то. Сюда-то и надо подбросить дровишек.

— Вы курите, Валерий Дмитриевич?

Спрошено мягко, с сочувствующей интонацией.

Он криво осклабился:

— В левом ящике стола…

Я вытянул этот ящик — там яркая коробочка американских сигарет «Честерфилд».

— Красиво жили, Валерий Дмитриевич, — заметил я, вынув курево. — Есть у вас чувство прекрасного, чего не отнять, того не отнять. Алексей Петрович, распорядитесь пожалуйста: пусть наручники снимут.

Осипов жадно сделал несколько затяжек, глаза странно затуманились, словно хотели налиться слезой. Но как-то обошлось без этого.

— Да, — вздохнул он. — Вот так и повторишь вслед за покойником: жизнь моя, иль ты приснилась мне… А ведь я видел его лично, своими глазами. Своими ушами слышал.

— Есенина?

— Сергея Александрыча собственной персоной. В «Стойле Пегаса», на Тверской, ныне улица Горького.

Он умолк, подымил, пусто глядя в стену. Невесело рассмеялся:

— Теперь так странно это вспоминать. Как будто сон какой. То ли было, то ли нет…

Хотелось сказать: ну и кто виноват? Жизнь не должна быть сном, жизнь должна быть работой и победой. А ты жил призраком среди людей. Обидно? Обижайся на себя.

Но я так не сказал. Разрушить хрупкий психологический мостик мне вовсе не хотелось. Правда, и сочувствия никакого я к Осипову не испытал. Просто понимал, что слушать его — это часть моей работы.

Назавтра так и докладывал Локтеву:

— Словом, получилось пробить этого Адмирала на исповедь. Пришлось слушать. Ну, вам его душевные перезвоны, наверное, неинтересны?

— Ни в малейшей степени. Я, слава Богу, не психолог, не философ. Не писатель. Прошу по делу.

— Есть. Значит, опуская лирику…

Опуская лирику, выходило так.

Срок за левые концерты Осипов отбывал в самой центральной Сибири, между Красноярском и Енисейском. Сел до войны, но всю войну провел там. Там и познакомился с Каплиным, по кличке, естественно, Капля.

Хочешь-не хочешь — оба москвичи, сошлись. Хоть вроде бы ничего общего по жизни. Впрочем, не имея образования, Каплин был совсем неглуп. Однажды в лесопильном цеху оказались они вдвоем, и Георгий сказал примерно так:

— Слышь, Митрич, ты наперед-то смотришь? Вот оттянем свое, вернемся в нашу Белокаменную. Чего делать будем? Опять ты со своими артистами-гармонистами пойдешь плясать-скакать?

— Едва ли. Мне туда уже ворота закрыты.

— Об чем и речь. Так вот, я тебе как на духу, а ты хочешь верь, хочешь нет. А вздумаешь стукануть кому, так я тут же и отопрусь. Напраслину, мол, на меня Адмирал возвел.

— Да ты что, Жора! Да чтоб я!

— Ладно, ладно, не пыли. Короче, слушай.

Он сознался, что за год до войны был завербован немецким агентом-нелегалом, работником одного из силовых наркоматов. Тот посулил большие деньги — и дал приличный задаток, а Капля, подобно императору Тиберию рассудил, что деньги не пахнут. И согласился. По правде сказать, была мыслишка у него лаве взять, да кинуть «немчуру-фраера»… Ага, не тут-то было. Быстро понял, что чуть вильнешь — и «немчура» тебя либо на перо, либо пулю промеж глаз. А главное, из-под земли сможет достать. В этом уголовник убедился твердо. И стал работать на врага.

При этом он продолжал жить своей воровской жизнью. Попался на мелкой краже. Получил срок. Совсем небольшой. А 7 июля 1945 года был амнистирован. Осипов же свой срок отбыл полностью.

Так они оба вернулись в Москву, где Каплин вновь нашел своего шпионского босса. Правда, не напрямую, а через связного. Получил распоряжение: создавать криминальные группировки, вести преступную деятельность, при этом не сливаясь со «старым» преступным миром.

— Смысл? — живо переспросил Локтев. — Неужели они об этом не задумывались? Зачем немецкому шпиону продолжать какие-то действия, если никакой Германии больше нет⁈

На самом деле — после капитуляции, подписанной фельдмаршалом Кейтелем, государства Германия не существовало. На его бывшей территории расположились четыре оккупационные зоны: советская, английская, американская и французская.

— Связной сообщил, что шеф теперь будет работать на американцев, — сказал я. — А денег посулил еще больше.

Полковник задумался.

— Да? Хм.

— Что-то не так?

— Да как-то концы с концами не сходятся. Ну я же связист как-никак, у нас все основные посольства под колпаком. Мы бы такой контакт заметили. А его нет. Какие-то личные контакты на улицах? Да здесь тоже глаз да глаз, вроде бы мышь не проскользнет. Это, правда, уже не моя епархия, но я бы знал… Ну да ладно. Что дальше.

Дальше я рассказал, что неведомые силы помогли отбывшему срок администратору устроиться заведующим небольшим продмагом с постановкой задачи: сколотить разбойную группу. Что он и сделал. Не удержался. Будучи по природе авантюристом, увидел в этом то, что наполняет жизнь драйвом. Каплина же определили в группу уже собранную — но та сгорела при налете в Перово. «Шефа» Осипов ни разу не видел, знал о нем только то, что слышал от Капли. Со связным общался, ни о чем не спрашивал, лишь получал указания.

Выслушав меня, Локтев долго, энергично растирал ладонью гладковыбритые щеки и подбородок.

— Ну что ж… — наконец, произнес он. — Надо аккуратно прощупать местный Райторг. Кто просунул Осипова на должность заведующего? Ладно, это я беру на себя. От покойника Капли кое-какие интересные ниточки вроде бы тянутся, но надо проверять… Ладно, ты пока отдыхай, а завтра в районе обеда звони.

Встреча эта состоялась на знакомой мне «кукушке» на Староконюшенном. По дороге домой я неустанно размышлял. Огромный объем информации вроде бы систематизировался, раскладывался по полочкам. Но целой картины все же не было.

Уже подъезжая к «Белорусской», я зафиксировал промежуточный вывод: наше расследование на верном пути. Но чего-то не хватает. И не то, чтобы всяких деталей, а понимания чего-то ключевого.

Вот это и предстоит понять.

К дому я подходил в сумерках. Было тепло, тихо, очень мирно вокруг. Вот и подъезд. Я шагнул на крыльцо…

Стоп. Что-то не так.