Ликвидация 1946. Том 2

Глава 17

Выпили. Уже по-партнерски. Я ощутил, что дело идет на лад. Разбойники если и не поверили мне, то заинтересовались. Видимо, раскинув мозгами так: если не врет, то можно этим заняться. А если врет, так всегда успеем шлепнуть. Игра стоит свеч.

— Ну, допустим, — изрек, наконец, Кучер. — Над этим стоит подумать всерьез.

— Что ж, — сказал я сдержанно. — Очень хорошо. А я со своей стороны начну ускоряться. Есть ходы-выходы.

Я сказал это с явным намеком: действую не один. Меня в операции с золотом покрывают силы, о которых распространяться незачем. И я должен поделиться с ними своей частью добычи.

Умный поймет. А они тут все были не дураки. Включая Гену Момента.

Он вновь вернулся в облик денди — полностью, совершенно. Ну никак, никаким воображением невозможно представить, что под оболочкой изящного столичного щеголя, завсегдатая театров, концертных залов, коктейль-холла прячется лютый зверь. А оно так и есть.

Конечно, я не стал морочить себе голову над этой психологической загадкой, но не отметить ее не мог.

— Кирилл Кириллович, — мягко произнесла Вера, — я пойду? У меня завтра показ, надо быть готовой.

— Когда? — оживился Гена. — Во сколько?

— В четырнадцать ноль-ноль.

Он зачем-то вскинул левую руку, глянул на роскошные золотые часы:

— Постараюсь быть.

— Можно, меня наш гость проводит? — спросила Вера.

Кучер посмотрел на меня так, что я сразу этот взгляд прочитал:

— Ну, что вы. Никаких вольностей. Я личное со служебным никогда не путаю. Потому и умный такой.

Главарь вроде бы нехотя, но кивнул. И обратился к Кашалоту:

— Нам тоже скоро пора. Падаль надо прибрать, чтобы ни слуху, ни духу. Ни приметы, ни следа.

— Сделаем, — равнодушно бормотнул тот.

Вера встала, надела перчатки, взяла сумочку:

— Ну что, Владимир Павлович, идемте? Я недалеко живу, на Каретном.

— Пешком? — я тоже встал. — Или на метро?

— Посмотрим.

Мы вышли уже в темноту. Сторож рынка встретил нас чуть ли не поклонами — видно, Вера здесь уже была звездой.

— Спасибо, дядя Митя, — приветливо сказала она старичку. А мне сказала так: — Давайте все же на метро. Одну станцию до «Маяковской». Что-то устала я…

Я кивнул, и она взяла меня под руку.

Мы шли молча в сторону «Белорусской», выдерживая паузу. Это разумно. Метров через триста я заговорил:

— Ну, здравствуй по-настоящему.

— Здравствуй, — она легонько пожала перчаточной ладошкой мое предплечье.

— Не ожидал.

— Я тоже. Как тебе эта сцена в банкетном зале?

— Это они сделали, чтобы меня проверить?

— Отчасти да. Кто ты — на самом деле боевой вояка или трепло. Петрушка фанерный. Ты их убедил, я вижу.

— А в остальном?

— Да тоже неплохо сделано, — серьезно сказала она. — Легенду с золотом специально прорабатывали?

— Конечно.

Она задумчиво покивала:

— Смутные слухи по блатной Москве ходят уже с неделю. Ты плеснул бензин на тлеющие угли. Можешь мне поверить — их зацепило.

— Вере — верю, — скаламбурил я. — Но главная цель не они.

— Догадываюсь.

— Хорошо. Слушай! Ряд вопросов к тебе.

— Конечно.

— Ну прежде всего — твоя легенда. Как ты здесь оказалась?

Она чуть помолчала, формулируя.

— С чего начать… Ну, тогда так.

То, что она рассказала мне, было несколько сумбурным — понятно, разговор на ходу, второпях. Что-то мне пришлось домысливать. Но в целом получилось следующее.

После установления истины об участии в Брянском подполье Веру Шаталову вызвали на Лубянку, наградили медалью и с несколько загадочным видом сообщили: ее ждет персональная беседа с высокопоставленным лицом…

Черт меня возьми, если моя интуиция перестанет работать так, как она умеет!

— А фамилия этого лица… — произнес я.

Вера заинтересованно примолкла. Через пять секунд легонько ткнула локтем в бок:

— Ну?

— Генерал-майор Питовранов.

Шагов пять прошли молча. Затем Вера полушутливо сказала:

— Майор Соколов. Мне иногда бывает страшно с вами. Может, вы умеете читать мысли? Или видите сквозь стены?

— Насчет стен — чего нет, того нет. А умение читать мысли это житейский опыт плюс здравый смысл.

Она негромко рассмеялась.

— Как все просто, оказывается!.. Но ладно, это на самом деле был Питовранов.

Между ним и старшим лейтенантом Шаталовой состоялся долгий содержательный разговор.

— Ты знаешь, он, наверное, не все договаривал. Я, конечно, не спрашивала. Но слушала и соображала. У меня ведь тоже какая-никакая голова на плечах…

— Красивая, — ввернул я.

— Вы еще и психолог, майор! Знаете, что все бабы дуры, даже умные. Знаете, в какую точку им попасть.

— И не только в эту…

Посмеялись немного, вернулись к разговору.

Так вот: в кабинете Питовранова хозяином было сказано, что от чекистов, с их богатейшим опытом легендирования, нелегальной работы требуется помочь милиции. Конкретно — уголовному розыску.

— Вы прекрасно видите, как за годы войны распоясалась преступность. Обуздать, уничтожить ее — задача, безусловно, политическая. Государственная. Товарищи из милиции обращаются к нем за помощью. Да, у них нет таких навыков оперативных игр и комбинаций, что у нас. Надо помочь.

И далее распространился о навыках самой Шаталовой. Дескать, он тщательнейшим образом изучил ее личное дело — и понял, что лучшую кандидатуру для внедрения в преступную среду подобрать трудно.

— Сам понимаешь, — сказала Вера, — что от такого предложения я отказаться не смогла.

— Да ведь и не хотела, наверное.

— И это правда. Это ведь, знаешь… ну, своего рода душевный морфий, что ли. Без риска, без этой остроты, без игры уже и жизнь не жизнь.

— Молодец генерал Питовранов, — усмехнулся я. — Все просчитал верно.

— Да. Очень умный человек. Совершенно серьезно.

— Безусловно.

— Знаешь… — начала было она, но не закончила — мы подходили к вестибюлю станции «Белорусская». — Ладно, потом. Не при посторонних.

Ехать нам было всего одну станцию, да и перегон короткий. Но я успел, конечно, заметить, как косятся и зыркают на Веру пассажиры — на фоне массы послевоенных москвичей она выглядела принцессой. Это казалось невероятным, таких женщин вроде бы и не должно быть в окружающем мире, а оказывается, есть — в нарушение всех законов. Вера держалась скромно, потупив взгляд, но этого казалась еще красивее и роскошнее.

Недоуменно косились и на меня — кто этот в вохровской форме? Неужели охранник? Телохранитель? Что, в наши дни разве бывает такое?

Оставив пассажиров в бесплодных размышлениях, мы вышли на «Маяковской», пошли по Садово-Триумфальной в сторону Каретного ряда. Вечерняя Москва была оживлена, полна огней окон, фонарей, автомобилей. Праздник жизни! Я невольно засмотрелся на все это, но Вера требовательно похлопала меня ладошкой по руке:

— Кавалер! Возьмите вашу даму под ручку.

— Пардон, — галантно ответил я. — И мы не договорили.

— Да. Так вот…

Мы с Верой не сильно давно знакомы, но успели за это время пройти изрядные огни и воды. И могли говорить открыто, зная, что дальше нас двоих это не пойдет.

Она сказала, что генерал Питовранов, похоже, играет в какие-то свои сложные игры с московским преступным миром. Возможно, он стремится как-то усмирить его, подчинить себе, как дрессировщик дикого зверя. Своего рода эксперимент. Посредством ряда комбинаций выстроить такие отношения, при которых криминалитет был бы управляемым. Возможно, и в политических целях.

— Может, я ошибаюсь, — добавила она.

— Не знаю, — сказал я. — Поживем — увидим.

Я-то, конечно, знал, памятью своей из двадцать первого века, что Питовранов — один из самых сложных, таинственных руководителей МГБ и КГБ. Что он унес с собой в могилу множество своих и не своих секретов. Сфинкс. Возможно, комбинируя и оперируя, он чувствовал себя демиургом. И это чувство не сравнить ни с каким другим. И сделать послушным уголовный мир — возможно, так, чтобы тот и не знал об этом — бесспорно, интересная задача.

Вера оглянулась.

— Знаешь, — сказала она, — пойдем проулками, срежем путь.

— Давай, — сказал я.

И мы свернули с ярко освещенной Садово-Каретной в путаницу переулков, дворов, в которых я не ориентировался, а Вера шагала совершенно уверенно.

— Вот так сейчас пройдем, сказала она. — Тут сквер-не сквер, какие-то заросли…

Заросли точно были. Они слегка шелестели под ночным ветерком. И из этих самых зарослей вдруг вышли двое, перекрывая нам путь.

Не взглядом, не слухом, но шестым чувством я угадал, что один или двое так же возникли за нашими спинами.

— Ну что? Вечерок хороший, фраера мужского и женского пола! — глумливо провозгласил один, тот что был правее — рослый, спортивного вида парень.

Насколько это можно было разглядеть. Лица его, конечно, я не видел.

Второй был пониже ростом, но в плечах пошире. Однако в движеньях его мой наметанный глаз не увидел такой четкости, отточенности, легкости, характерной для спортсмена, пусть и невеликого разряда. Первый же, несомненно, как-то соприкоснулся со спортом, причем технически сложным — бокс, борьба, может быть, гимнастика. Впрочем, это вряд ли — высоковат. Гимнасты ребята ловкие, мускулистые, но обычно совсем невысокие. А этот почти с меня. И он, без сомнений, в этой гоп-компании главный.

— Фраер у тебя в штанах висит вниз головой, — сказал я очень спокойно. — Ты что, не видишь, на кого ты пену погнал по дури?

И я недвусмысленным движением расстегнул застежку кобуры, чуть отшагнув вправо и полуразвернувшись.

Сзади нас блокировал один. Ну, задача упрощается.

Честно сказать, я считал, что главарь от моих слов сейчас впадет в показушную истерику («че ты сказал⁈ Повтори! Да ты че? Да я тебя сейчас порву… порежу… покромсаю… Гуляш из тебя сделаю…»)

Но ничего похожего не случилось.

В голосе прорезалась усмешка, когда он сказал второму:

— Ты смотри. Борзый какой. Счас тихим станет.

— Стой, стой, — внезапно зачастила Вера совсем иным, каким-то угодливым тоном — никогда я за ней такого не замечал. — Саша, не надо, не кипятись.

Так. Это значит, я Саша. Ну ладно.

Вера поспешно стянула перчатки и полезла в сумочку.

— Я так понимаю, — игриво заговорила она, — ребята берут налог за проход по их территории. Таможенный сбор. Ну что ж, сбор, так сбор. Минутку…

Главарь нехорошо хохотнул:

— Ха! А дамочка-то соображает. Слышь, пацаны? С нее и натурой можно налог взять. Слышь, ты, фифа? Поиграем в папку-мамку?

— Минуту, — повторила Вера, и вынула из сумки нечто.

Выстрел! Выстрел!

Две вспышки во тьме.

Бандит рухнул как скошенный колос — Вера стреляла по ногам.

Еще выстрел!

Второй пронзительно взвизгнул, закрутился волчком, хватаясь за раненую ногу.

Третий остолбенел — и я влепил ему таким размашистым колхозным свингом, который никогда б не прокатил на ринге. А тут — на! Точняк в челюсть.

Придурка снесло в кусты, точно и не было его тут.

Где-то недалеко залился отчаянным лаем невидимый пес, его лай тут же подхватила вся окрестная лохматая братва.

— У, сука… с-сука! — выл в унисон с собачьим хором главарь, от боли катаясь по земле. Третий лежал в кустах, второй куда-то ускакал на одной ноге.

— Саша! — вскричала Вера. — У него пистолет.

Я вмиг смекнул, выхватил наган и рукоятью жахнул налетчика по балде.

Анестезия. Дурак враз заткнулся, протянулся неподвижно. В доли секунды я обшарил его пиджак — есть! Пистолет.

— Бежим!

И мы понеслись мимо зарослей, через какой-то двор, сопровождаемые надсадным лаем. Вера неслась так лихо, несмотря на каблуки и узкое платье, что я рассмеялся:

— Вера Васильевна! А ты сильна бегать.

— Так учили, — отшутилась она, — в НКВД.

— А почему я у тебя Сашей стал?

— А какая разница? Хоть Коля, Вася — лишь бы не Володя.

— Это я понял… А, ладно!

Действительно — какая разница.

Так мы выбежали на Большой Каретный. Остановились, отдышались, вслушались. Псы еще сердито долаивали что-то свое, непонятное нам, но в остальном было тихо.

— Ну, кажется, ушли, — Вера обернулась.

Если жители и милиция спохватились насчет выстрелов, то нас эти волнения уже не коснутся.

— Вот мой дом, — указала она на пятиэтажную громаду. — Зайдешь?

— Можно.

Дом, конечно, Ноев ковчег, но мы удачно прошмыгнули незамеченными, да и в квартире — коммунальной, естественно, — было сравнительно тихо.

Я с интересом осмотрелся в Вериной комнате — чистенько, аккуратно, скромно.

— Как ты тут обосновалась?

— Нормально. Сперва был нездоровый интерес со стороны отдельных лиц, но потом лица быстро поняли, что не по Сеньке шапка. С тех пор по струнке ходят.

— Но для них ты…

— Ну, что ты! Конечно, никто ничего не знает. Для них я — манекенщица ОДМО на Кузнецком. Конечно, пользуюсь покровительством высоких персон.

— А, так вот какой показ у тебя завтра!

— Тот самый. Я на самом деле там работаю. И даже в лидеры выхожу.

Ну, в этом я не сомневался. Даже раскрасневшаяся от бега и слегка растрепавшаяся, она выглядела роскошно. А уж какова он на подиуме! С такой-то фигурой! Представляю.

ОДМО — Общесоюзный дом моделей одежды. Открыт в 1944 на Кузнецком мосту, еще во время войны.

— Ладно, — сказал я. — Давай трофей посмотрим.

Трофей оказался неожиданно редким «зверем» — итальянской «Береттой» 1934 года. Ну, после войны каких только стволов не гуляло по стране! Не удивительно. Пистолет же самой Веры — так называемый карманный или дамский «Браунинг» 1906 года, калибр 6,35. Вернее, одна из его бесчисленных испанских копий. В межвоенный период пиренейские оружейники наклепали тьму тьмущую таких маленьких недорогих пистолетиков, разбежавшихся по белу свету.

— А стреляешь ты важно, — заметил я. — Как ты ему обе ходули прострелила, я и моргнуть не успел.

— Так учили, — хмуро повторила она. — Пусть еще Бога благодарит, что я ему не отстрелила ничего. Ненавижу эту сволочь уголовную! Успела налюбоваться на нее.

Последние фразы прямо полыхнули пламенем.

Суть здесь была такова.

Итак, Питовранов определил старшего лейтенанта Шаталову внедриться в уголовную среду. Исходя из внешних данных старшего лейтенанта и возникла тема ОДМО, вполне себя оправдавшая. К красивой манекенщице стали быстро липнуть темные личности — все они просеивались через анализ Питовранова, и отвергались как малоценные. Не представляющие интереса.

Пока на горизонте не появился эстет Гена Момент.

— Вот с этим мне было велено войти в контакт. Ох, и тварь! — беспощадно сказала Вера. — Ну, да ты сам видел. Покойник Фордзон не лучше был, хоть и другого пошиба. Да там все один другого стоят. Пауки в банке. Только вот…

Она запнулась.

Только вот сам Кучер. Странно — призналась Вера — но в этом типе она уловила что-то человеческое.

— Он, конечно, не говорил, но мне кажется, что я ему кого-то напомнила из прошлой жизни. Не знаю. Давнюю любовь, мать, дочь. Не знаю.

— А Фордзон?

— А этот начал за мной ухаживать. Если так можно назвать.

Вера сумела быстро влиться в шайку на роль соблазнительницы богатеньких «бобров». Подобная публика, разумеется, в ОДМО валила валом, и опытная разведчица умела с ними работать.

— Тоже сволочь, — припечатала она.

Да и вообще, она соображала быстро и метко, в том числе и за это ее стал ценить Кучер. А между Моментом и Фордзоном за нее разгорелось ревнивое соперничество. Фордзон вообще-то был повыше рангом, хотя оба входили в ближний круг. Кстати, у него Вера и вымутила пистолет — просто так, как игрушку, да еще наивно делала вид, что впервые в жизни видит подобное,

Я уже сообразил, почему его кончили на общем собрании, да еще при мне. Спросил Веру, и она подтвердила: да, пошли сведения, что Фордзон крысятничает — завел шашни с другой бандой…

Вот тут я напрягся:

— Да? А с какой именно?

И вновь не ошибся — Вера назвала группу спортсменов. Тем самых, о которых толковал Лощилин. Секция «Трудовые резервы» на Ленинградском шоссе, недалеко от метро «Сокол». Они еще ничего не совершили, никаких преступлений. Но слушок о них уже пошел.

— Для меня это немного загадка, — признала Вера. — Или даже не немного. Как Кучер узнал о них? Вот это мимо меня прошло.

Тут мои шарики-ролики в голове сильно закрутились, чувствуя, что здесь если не горячо, то уже тепло. Спортсмены. Спортсмены… Ладно, потом.

— Значит, пошел Фордзон работать налево?

— Пошел. Они захотели это подтвердить. И вот устроили этот спектакль. Заодно и тебя проверить.

Когда Фордзон с пеной у рта выступил против моего предложения, все поняли так, что он обязательно перельет золотую тему спортсменам. И Кучер сказал ключевое слово: крыса. А Гена с садистским удовольствием исполнил казнь.

Веру передернуло:

— Момент этот… Они, конечно, все там гады, но этот подонок хуже всех. Я убедилась. Ну да черт с ним! Ладно, он от нас не уйдет. Не хочу сейчас о них думать. Устала.

В последнее слово она вложила нечто больше, чем просто сообщение об усталости. Пальцы с изящным маникюром описали по скатерти сложную фигуру.

Пауза.

Вера опустила взгляд. Ее прекрасное лицо ее стало прекрасным и печальным. И я понял, что она ждет от меня каких-то слов. Тех или иных — но ждет.

Вот и еще один миг истины.