Мастер Трав II

Глава 12

Мир взорвался болью.

Ощущение было таким, словно кто-то облил мне предплечье кипящим маслом. Или нет, даже хуже, — будто сама кожа превратилась в раскаленную поверхность, которая продолжала нагреваться с каждым ударом сердца.

— Ааааарх! — я вцепился в края стула так, что костяшки пальцев побелели.

Это было БОЛЬНО.

Грэм же невозмутимо продолжал втирать сок, методично распределяя его по коже предплечья.

— Что, думал это будет легко? — хмыкнул он, даже не поднимая взгляда. — Настоящая боль ещё ждёт тебя впереди, Элиас. Это только начало.

Хотелось бы ответить что-нибудь язвительное, но удалось лишь зло прошипеть.

Боль нарастала волнами, и каждая последующая волна была сильнее предыдущей. Кожа на предплечье начала краснеть: сначала появился лёгкий румянец, а потом уже насыщенный алый цвет. По всей поверхности кожи появлялись первые волдыри.

— А это точно сработает? — всё же сумел выдавить я. — Пока выглядит сомнительно.

— Поверь. Проверено поколениями охотников.

Все сомнения развеяло следующее сообщение системы:

[Внимание! Обнаружена попытка закалки тела.

Тип: Закалка кожи (Первая ступень)

Метод: Сок Едкого Дуба

Статус: Процесс инициирован

Прогресс: 1%

Предупреждение: Высокий уровень болевого воздействия]

Один процент! Всего один жалкий процент — и я уже готов был выть от боли. Но зато теперь я убедился, что метод Грэма рабочий, раз уж система отмечала рост.

Вся моя вселенная сузилась до одной точки — до руки, которая горела и плавилась, превращаясь в живой кусок боли.

Всё вокруг словно подернулось пленкой, и звуки доносились приглушенно.

— Дыши глубоко и медленно, — голос Грэма доносился как из соседней комнаты. — Это чуть успокоит разум и облегчит боль. Сосредоточься на дыхании, Элиас.

Грэм продолжал равномерными движениями втирать сок, не обращая внимания на мои страдания. Его руки двигались уверенно и методично — как руки человека, который проделывал это много раз.

Я попытался дышать как он советовал, но не мог сосредоточиться ни на чём, кроме боли. Глаза слезились, а рука уже онемела от того, как сильно я стискивал стул.

— Вот поэтому, — Грэм наконец убрал тряпку и отступил на шаг, — закалку и начинают, во-первых поэтапно, а во-вторых когда есть заживляющие мази. И то их наносят не раньше чем на второй-третий день, когда сок полностью впитается. Если сделать это слишком рано, то вся закалка насмарку.

Теперь я понимал, почему он не хотел начинать сегодня.

Закалка — это не просто «намазал и потерпел», это был процесс, растянутый на дни, и всё это время боль никуда не денется и не станет слабее. Вот почему Грэм говорил об отдыхе и восстановлении: к такому процессу нужно подходить полным сил и готовым к боли.

Он отступил на шаг, оценивая свою работу.

— Наносить нужно равномерно и внимательно следить, чтобы ни одного участка не пропустить — иначе кожа закалится кусками, и полноценной закалки не выйдет.

— Сначала одна рука, — продолжал говорить старик, убирая горшочек с остатками сока, — Вторую сегодня трогать не будем. Иначе завтра ты вообще ничего делать не сможешь: ни есть, ни одеваться, ни… — он усмехнулся, — ни за травами ходить.

Я кивнул. Или мне показалось, что кивнул — голова двигалась как в тумане.

— Просто сиди и терпи.

Я чувствовал, как по лбу течет пот, а тело начинает гореть, словно у меня резко поднялась температура. Дыхание сбилось окончательно, превратившись в частые, короткие вдохи.

Грэм, тем временем, вышел, и через минуту принес мне кружку с водой.

— Пей.

Я взял кружку дрожащей здоровой рукой и сделал несколько жадных глотков.

Холодная вода принесла мгновенное облегчение, но только для горла — рука то продолжала гореть. Впрочем, и на том спасибо.

Я пытался отвлечься, думать о чём-то другом: о растениях в саду, долгах, предстоящей варке отваров… но боль не давала сосредоточиться — она заполняла всё, вытесняя любые другие мысли.

[Прогресс: 2 %]

Ещё один процент.

— Когда я проходил закалку в первый раз, — внезапно заговорил Грэм, — мне было десять. Мой отец… твой прадед… он был суровым человеком и не признавал слабости. Считал, что чем раньше ребенок пройдет закалку, тем лучше.

Я повернул голову, пытаясь сосредоточиться на его словах, а не на боли.

— Он начал мою закалку сразу с обеих рук, — продолжил Грэм. — Сказал, что настоящий охотник должен терпеть, потому что боль — это просто испытание духа.

Старик усмехнулся.

— Три дня я не мог пошевелить руками: не мог есть, одеться, даже в туалет сходить самостоятельно не мог. Мать кормила меня с ложки как младенца, а отец стоял рядом и говорил, что я должен быть благодарен за такой урок, ведь мази используют только слабаки.

Я слушал, пытаясь не думать о собственной руке. Грэм понаблюдал за мной, а потом снова вышел и принес мне воды — это было кстати.

Прогресс закалки полз вверх мучительно медленно: два процента, три… Каждый новый процент ощущался как маленькая вечность. Но боль не утихала и накатывала волнами то пульсируя, то немного отступая, то возвращаясь с новой силой.

На четырех процентах прогресс застыл, а боль не уменьшалась ни капельки.

В какой-то момент я понял, что сижу на стуле, уставившись в пустую чашку, а рядом уже нет Грэма и я даже не знаю сколько времени прошло. Минуты? Часы? Не знаю. Ощущение времени потерялось.

А потом, в какой-то момент мир вокруг начал расплываться.

Я не заметил, как отключился. Не заснул, а скорее провалился в какое-то пограничное состояние между сном и бодрствованием — просто в один момент был здесь, на стуле, вцепившись в подлокотники, а в следующий момент меня накрыло тьмой.

Я был деревом — огромным и древним, уходящим корнями глубоко в землю, а кронами высоко в небо. Мои листья шелестели на ветру, а корни тянулись на десятки метров, переплетаясь с корнями соседей, образуя единую подземную сеть. Через эту сеть я чувствовал весь лес: каждое растение, куст, травинку… Они были частью меня.

И я чувствовал их. Людей. Они приближались ко мне, группа из пяти или шести фигур, маленьких и суетливых, как муравьи. Их шаги сотрясали землю, а голоса резали тишину. Но самое главное — их железо… Оно было как ледяные занозы в моём восприятии. Они несли топоры.

Ненависть поднялась во мне медленно, как сок весной. Эти существа, эти паразиты, веками приходили сюда, чтобы рубить, жечь и уничтожать. Они не понимали — не могли понять. Для них лес был просто ресурсом, кладовой, которую можно опустошать бесконечно.

Группа подошла ближе, и я узнал одного из них, высокого широкоплечего старика с топором на поясе и палкой в руке. Он двигался осторожно, но уверенно. Грэм.

Враг.

Мысль пришла неожиданно, чужая и пугающая. Я попытался отбросить её, но та въелась глубоко, в само сознание, словно какой-то паразит.

Осознание неправильности пробилось сквозь туман древесного сознания: Грэм — человек, который заботился обо мне, учил меня, помог пробудить Дар… Какой он враг?

Топор врезался в мой ствол.

Меня пронзила вспышка тупой боли. Я мог выдержать больше, намного больше: что мне удар одного топора — он лишь прорубил верхние слои коры? Но затем я почувствовал как сок, — моя кровь, — вытекает из раны, как древесина трескается под ударами. За ударом последовал новый удар. Один… второй… третий… Грэм рубил не один — к нему подключились и остальные.

Убить.

Мысль была не моей. Или моей? Я уже не мог различить.

Убить их всех. Защитить лес. Уничтожить угрозу.

Топор ударил снова. Я видел сосредоточенное, деловитое лицо Грэма. Он рубил дерево так же, как рубил сотни других деревьев до этого: никаких чувств, эмоций — просто деревья, которые нужно вырубить.

Убить.

Я хотел обвить его своими ветвями, задушить, втянуть в землю, превратить в удобрение для своих корней. Желание было таким сильным, таким естественным, что я почти поддался ему.

Почти.

Это Грэм, — пытался я напомнить себе.

Но человеческий голос был слабым, а желание исходящее от меня-древа сильным.

Топор ударил снова. И снова. Каждый удар отзывался волной ярости, каждый удар укреплял решимость уничтожить этих… этих…

Людей….

Ты — часть леса, а они — враги леса. Это просто! Защищай! Не думай!

Нет!

Я рванулся прочь из этого древесного тела, из этого кошмара прямо в реальный мир.

Проснулся рывком, весь в поту. Несколько секунд я не мог понять, где я и кто я, и только знакомая обстановка вокруг заставила прийти в себя. Я зажмурился на пару секунду, пытаясь прогнать остатки кошмара.

Так, спокойно. Это всё мне привиделось.

Боль в руке вернулась почти сразу после пробуждения. Рука горела так сильно, что на мгновение я подумал, что кожа действительно объята пламенем.

Я посмотрел на предплечье и поморщился: кожа была красной и опухшей. Я боялся ей пошевелить.

Потом вернулся мыслями в сон, пытаясь проанализировать увиденное. Это что, Дар так влияет на меня? Или сознание спроецировало мои страхи, а пульсирующая боль в руке во сне превратилась в удары топора по дереву? Похоже, что так, потому что никакой ненависти или желания убить Грэма или вообще людей во мне не было. Дар я использовал осторожно и следил за сознанием, никогда не допуская проникновения «растительного» в него.

Я выдохнул с облегчением. Это был просто кошмар, побочный эффект боли и истощения, не более.

Я медленно сел на кровати, морщась от боли в руке (видимо старик нашел силы и как-то меня перетащил на нее со стула, на котором я отключился). За окном было уже светло — судя по всему, уже раннее утро. Значит, я проспал всю ночь.

Вот только боль… она никуда не делась. Грэм говорил про три дня вот такого ада?

И как я это должен выдержать⁈

Я сделал глубокий вдох. Спокойно, все это выдерживали. Охотники этот этап проходили без проблем, значит и я пройду — нужно просто перетерпеть.

Осторожно поднявшись я встал. Надо что-то делать, чем-то заняться, чтобы не думать о боли. Сок едкого дуба который мурлыки лизали с большим удовольствием и от которого рука горела, делал свое дело.

Ладно, за работу.

Пошатываясь, я побрёл в соседнюю комнату.

Солнечные ромашки стояли на подоконнике там, где я их оставил. И первое, что я увидел, заставило меня остановиться: та, почти погибшая ромашка выпустила несколько новых листьев. Они были нежно-зелёными, свежими, с характерным серебристым отливом по краям. Жизнь возвращалась в неё медленно, но неуклонно. Моя жива, моя подпитка делали свое дело.

Вторая тоже выпустила новые листья, но на её верхушке проклёвывалось нечто большее — маленький, плотный бутон, зачаток будущего цветка.

Утренний воздух был свежим и прохладным. Роса блестела на траве, и откуда-то со стороны леса доносилось пение птиц. Обычное утро на границе Кромки, если не считать того, что моя рука была сгустком боли.

Я осторожно поднял горшочки и вынес их наружу. По одному, конечно — надо привыкнуть работать одной рукой, потому что скоро то же самое ждет и вторую.

Грэм уже был в саду. Он медленно и осторожно пропалывал грядки и методично выдёргивал сорняки. Движения старика были спокойными, неторопливыми и ему приходилось опираться на палку при каждом наклоне.

Услышав мои шаги, он обернулся.

— А, проснулся. — Его взгляд скользнул по моему лицу, а потом остановился на руке. — Как ты?

— Боль адская, — честно признался я. — Не думал, что это настолько больно.

Грэм хмыкнул.

— Предупреждал ведь, но разве ты меня слушаешь?

Он подошёл ближе, взял мою руку и осмотрел её профессиональным взглядом. Кожа была красной, местами почти багровой, но волдыри действительно уменьшились.

— Неплохо, — заключил он. — Припухлость к вечеру должна спасть. Если повезёт, то завтра сможешь нормально шевелить пальцами.

— Завтра?

— А ты как думал? — Грэм отпустил мою руку. — Закалка — это не прогулка по саду, тело должно восстановиться, переварить то, что с ним сделали. Только тогда кожа станет крепче.

Он вернулся к прополке, а я выставил ромашки на самые солнечные места и тоже направился к грядкам — тем, где были посажены мята и трава.

Меня интересовали те экземпляры, которые я «насильно» напитал живой.

Остановившись перед ними я оценил то, что произошло за ночь.

Мята уже вымахала на добрые полторы ладони выше своих соседок: её листья стали крупнее, толще, а запах, исходящий от неё, был настолько интенсивным, что я чувствовал его даже на расстоянии вытянутой руки — освежающий и будто бы «холодный». Обычные экземпляры, которые я собирал на лугах, не были такими. Я наклонился к мяте и вдохнул. Аромат ударил в ноздри, и он был такой силы, словно кто-то взял десять кустов обычной мяты и сжал их в один.

Вот как… Значит, я двигаюсь в верном направлении.

Восстанавливающая трава тоже преобразилась: её стебли стали толще и крепче, листья приобрели насыщенный изумрудный оттенок, а тот самый бодрящий, освежающий аромат усилился в несколько раз.

Если их свойства усилились пропорционально внешним изменениям, то это дает надежду на то, что отвары даже без каких-либо температурных изменений добавят в качестве. Но я хотел подождать еще, чтобы посмотреть где предел этого преобразования. И чуть позже использовать на таких «измененных» растениях анализ. Возможно, из обычной серебряной мяты можно вырастить что-то уникальное, со свойствами в несколько раз выше заданных природой.

Я прошёлся вдоль грядок, осторожно касаясь каждого растения здоровой рукой и делясь с ними крупицами живы. Немного — ровно столько, сколько они просили. Это стал уже почти привычный ритуал, хотя казалось бы, делаю так всего лишь второй день.

Я заметил, что работа с растениями и короткое использование Дара для подпитки отвлекают от боли.

— Дед, — позвал я, закончив с подпиткой. — Какие ты знаешь растения, которые помогают заживлению? Кроме заячьей шёрстки.

Грэм почесал бороду, задумавшись.

— Хочешь сделать мазь?

— Да. То, что я сделал вчера было слишком слабым. Ты говоришь, что через три дня можно наносить мазь, так что я хочу сделать что-то, ускоряющее заживление, но мои познания довольно ограничены.

— Заячья шёрстка — самое доступное растение, — начал он. — Оно растёт почти везде на Кромке. Ещё есть живокост — его листья хороши для ран, но корень действует втрое сильнее. Мать-и-мачеха обычная останавливает кровь и снимает воспаление. Ну и росянка лесная — редкая штука, но если найдёшь…

— Все они слабые? — уточнил я.

— Слабые. — Грэм покачал головой. — Для настоящих ран не годятся, но для мелких порезов и… — он выразительно посмотрел на мою руку, — для таких дел сойдут.

— Впрочем… — он замолчал, словно вспоминая что-то. — Если получится правильно смешать, может выйти что-то путное. Не алхимические мази, конечно, но и в твоих отварах я поначалу сомневался, но ты добился хорошего качества, возможно и тут выйдет. Не знаю как работает твой Дар, но очевидно он тебе сильно помогает.

Я уже мысленно прикидывал, как это сделать. Для мази нужна основа — масло или жир, конечно можно было банально купить на рынке, но я хотел кое-что другое, свое. Я хотел растительное масло «выжатое» из орехов с уже полезными свойствами. Тот же лесной орешник рос на Кромке, я видел его несколько раз. В общем, найду что-то подходящее.

— А где на Кромке растёт живокост? — спросил я. — И мать-и-мачеха?

Грэм начал объяснять, указывая направления и описывая ориентиры. Живокост предпочитал влажные места, либо берега ручьёв, либо низины. Мать-и-мачеха росла на открытых участках, где солнце пробивалось сквозь кроны деревьев. Росянка… росянку найти было сложнее всего: она росла только в определённых местах, где почва была богата живой.

Я запоминал, одновременно выстраивая в голове маршрут на сегодня.

— Спасибо, — кивнул я.

Я вернулся в дом, чтобы умыться и подготовиться к выходу. Каждое движение было пыткой: больная рука напоминала о себе постоянно, и мысли то и дело возвращались к пульсирующей боли. Теперь я понимал, что имел в виду Грэм, говоря о трудностях во время закалки. Сосредоточиться на чём-то было почти невозможно.

Я осторожно, стараясь не надавливать на воспаленную кожу, обмотал предплечье чистой тряпкой. Потом умылся одной рукой, что оказалось неожиданно сложным — простейшие действия превращались в испытания.

Несмотря на боль, я заставил себя сделать легкую разминку. Тело нуждалось в движении, а мышцы в работе. Я ограничился приседаниями, наклонами и несколькими кругами бега вокруг дома. Шлёпа проводил меня недоумённым взглядом — видимо, не понимал, зачем человек добровольно себя мучает. Но мне было нужно заставить себя привыкнуть к нагрузкам. Теперь, с живой, восстановление будет быстрым — только успевай нагружать тело!

Когда я закончил, рубашка снова была мокрой от пота, а легкие горели. Зато я чувствовал себя живым. Боль никуда не делась, но теперь она была частью чего-то большего, не главным событием дня.

Завтрак я готовил одной рукой.

Это оказалось сложнее, чем я думал. Резать овощи, держать сковородку, разбивать яйца — всё требовало двух рук, но я приспособился.

После завтрака, во время которого Грэм успел рассказать пару историй из своей молодости, я собрался в путь.

Взял кинжал, палку, кувшин и трубочку (собирался наведать мурлык), и пару тряпок с кожаными перчатками — мало ли, что придется брать руками. Кувшин был вымыт, спасибо деду, потому что вчерашний сок уже испортился.

В кармане лежал треснутый кристаллик.

В этот раз пришлось брать заплечную корзину, а не обычную чтобы держать одной рукой палку.

— Следи за временем, — сказал Грэм мне напоследок.

Я кивнул и направился к Кромке.

Чем ближе я подходил к границе Кромки, тем отчетливее ощущал связь с лозой. Она была как тонкая нить, протянутая от моего сознания куда-то в глубину Кромки. Я чувствовал её настроение так же ясно, как чувствовал боль в руке: голод, скука и слабое любопытство.

Связь была стабильной даже на таком расстоянии — это меня удивило. Я-то думал, что придётся держаться поблизости, чтобы сохранить контроль, но нет — нить тянулась, не истончаясь и не обрываясь.

Это было обнадеживающе, как и то, что она безропотно подчинилась и не покинула тот пень, на котором я ее оставил.

На тропе в Кромке я наткнулся на небольшой трупик древесного грызуна. Он лежал на боку, уже окоченевший, но ещё не тронутый падальщиками.

Я остановился, глядя на него. Тут же в голове мелькнула мысль: лоза явный хищник, пусть и растительный, меня же она как-то собиралась сожрать? Будет ли она питаться падалью? Или ей нужна только живая добыча? Вот и проверю.

Я надел перчатку (на всякий случай), осторожно взял мертвого грызуна и двинулся к пню.

Дошел минут за пятнадцать.

Шёл осторожно, памятуя о вчерашней засаде. Смотрел не только по сторонам и под ноги, но и вверх, на ветви, лианы и всё, что могло свалиться сверху. Одного раза мне хватило.

Ступал максимально бесшумно (насколько это возможно), ну а еще параллельно разглядывая все растения. У меня в голове уже мало-помалу отпечатывалась карта Кромки с местоположением полезных растений, которые я встречал, пока бродил по ней.

Связь с лозой становилась все отчетливее. Я чувствовал её нетерпение: она знала, что я приближаюсь.

Наконец, я вышел к знакомому пню. Лоза была на том же месте. За ночь она немного разрослась, пустив несколько новых тоненьких отростков, которые оплетали трухлявую древесину. Но в остальном она выглядела так же, как вчера: толстая, с мелкими едва заметными шипами на поверхности.

Когда я подошёл ближе, лоза зашевелилась: её «голова» (если можно так назвать утолщенный конец главного побега) приподнялась и повернулась в мою сторону. Через связь я почувствовал узнавание и голод.

— Принёс тебе подарок, — сказал я вслух. — Посмотрим, как тебе мертвечина.

Я бросил мертвого грызуна к основанию пня и, надо сказать, лоза среагировала мгновенно: отростки метнулись к добыче, обвили её и подтянули ближе. Я наблюдал, как растение «пробует» трупик сначала осторожно, а потом всё более жадно.

Лоза ела, высасывая из него всё: влагу, питательные вещества и может кровь. Тельце грызуна будто высохло и уменьшилось.

Через связь накатила волна удовлетворения, сытости.

Системное уведомление подтвердило мои ощущения:

[Симбиотическая связь с Хищной лозой усилена!

Уровень взаимодействия: 14 % → 22 %]

Я смотрел на эти цифры с удивлением: вчера, когда я подавлял волю лозы, уровень рос медленно, по одному-два процента за команду. А сейчас сразу на восемь процентов, просто за то, что накормил её.

Любопытно, это что, с каждой «подкормки» так будет? Или просто первая «знаковая»? Похоже, связь не только подавлением укрепляется, а и «заботой».

Лоза закончила «обед» и снова повернулась ко мне. Через связь я почувствовал «запрос»:

ЕЩЕ.

— Позже, — ответил я вслух. — Сейчас у нас дела, залезай.

Я протянул корзину и лоза послушно заползла внутрь. Не было никакого сопротивления или недовольства — она просто подчинилась.

А теперь нужно подпитаться живой от крупных растений, кустов и небольших деревьев. Дома, возле Грэма, я делал это с некоторой опаской, но тут был хороший шанс восполнить живу, потому что я не могу ходить полупустым. Мне нужно по максимуму заполнить духовный корень, это и восстановление, и отвары, и выращивание растений. Мне нужно много живы, намного больше, чем обычным одаренным. Ну и собрать растений для мази.

Я взглянул на лозу и задумался: интересно, как быстро она будет расти, если подкармливать ее живой? Она и так мутант, а их рост просто феноменально быстрый.

И тут же отогнал эту мысль: пока я не контролирую ее «тотально» — никакой подкормки.