Мастер Трав II

Глава 6

Мы не спеша двинулись к Кромке. Грэм опирался на палку, а Шлёпа важно семенил впереди, исполняя роль проводника и разведчика одновременно. Гусь периодически оглядывался через плечо, проверяя, не отстаем ли мы, и издавал негромкое гоготание, будто подбадривая нас.

Грэм двигался медленно, но уверенно — мои вливания живы и вчерашняя медитация на Кромке явно пошли ему на пользу. Черные прожилки на шее по-прежнему пульсировали, но казалось, что стали чуть менее заметными. Или я просто хотел в это верить.

Я шел за Грэмом, чувствуя дрожь в ногах после тренировки с камнем. Мышцы ныли, а дыхание всё ещё было сбивчивым.

Когда мы достигли границы Кромки, воздух привычно изменился. Возникло уже хорошо знакомое ощущение, словно ты переступаешь невидимый порог между обычным миром и чем-то… иным. Концентрация живы здесь была выше, и я почувствовал, как энергия начала медленно просачиваться в мой духовный корень. Под прохладой деревьев стало полегче.

Грэм остановился у большого дерева, похожего на земной ясень, только с серебристым отливом на коре. Он тяжело опустился на выступающий корень, устраиваясь поудобнее, и тяжело вздохнул.

Я уже собирался опуститься на мох, когда он добавил:

— Нет. Сижу я, а у тебя другая задача.

Я замер.

— Какая задача?

Лицо Грэма было серьёзным, даже суровым.

— Ты должен научиться ходить тихо.

— Тихо? — переспросил я, не совсем понимая.

— Тихо, — подтвердил старик. — Как охотник. Как тот, кто хочет выжить в Зелёном Море дольше одного дня. Ты же хотел тренировки Охотника? Так вот с этого они начинаются.

Неожиданно Грэм поднялся и подошел к тропинке.

— Смотри и запоминай, — сказал Грэм, — Вот как нужно двигаться в лесу.

Он поставил палку вертикально, опершись на неё, и медленно перенес вес на правую ногу. Левая стопа поднялась и осторожно, почти нежно коснулась земли впереди. Но не всей подошвой сразу — сначала только внешний край стопы, потом медленно, контролируя каждое движение, опустились пятка и носок.

— Первое правило, — произнес он тихо, почти шепотом, — никогда не ставь ногу плашмя. Сначала край стопы, потом постепенно переноси вес. Чувствуешь землю под ногой? Есть ли там сухая ветка? Камень? Что-то, что может хрустнуть или покатиться?

Я кивнул, завороженно наблюдая за его движениями. Несмотря на болезнь и палку, в его перемещениях была особенная плавность — он словно перетекал от одного шага к другому, не создавая ни единого лишнего звука. Когда мы шли в лес первый раз, к Древу Живы, я просто не обратил на это внимание. А теперь… теперь смотрел пристально.

— Если чувствуешь что-то подозрительное под ногой, — продолжил Грэм, замерев на полпути к следующему шагу, — останавливаешься и ищешь другое место. Торопливость в лесу — первый шаг к могиле.

Он сделал ещё несколько шагов, демонстрируя технику. Каждый шаг был продуман, а движение — экономно. Его палка тоже не стучала о землю: дед использовал её как дополнительную точку опоры, осторожно ощупывая ею землю впереди, прежде чем поставить туда ногу.

— Видишь эти листья? — Грэм указал на ковер из пожелтевшей листвы под ногами. — Сухие листья — враг бесшумности.

Он наклонился и взял горсть листьев, показывая мне разницу между ними.

— Вот этот лист дуба толстый и сочный. Он промят под другими листьями и почти превратился в перегной — по таким можно ходить. А вот этот, березовый, сухой как пергамент. Наступишь — и хруст будет на весь лес. Таких избегай. Если бы с детства ходил со мной в лес, и запоминал, что я рассказываю, сейчас бы не приходилось тратить на это время.

— Первое: перенос веса. — Грэм поставил ногу на землю, но не сразу опустил на неё весь вес тела. — Ты должен сначала почувствовать поверхность и понять, что под ногой. Если там ветка, то ты услышишь лёгкое сопротивление ещё до того, как наступишь полностью. Второе: плавность. Никаких резких движений, переносишь вес тела постепенно, от пятки к носку, распределяя его равномерно. Не топаешь и не втыкаешь ногу в землю — ты ставишь её. Третье: гибкость колена. — Он слегка согнул ногу. — Колено всегда чуть согнуто — это позволяет мгновенно перенести вес обратно, если почувствуешь, что под ногой что-то не то. Запомни, Элиас, в лесу никто не бегает, потому что если ты бежишь в лесу… то всё пошло по одному месту и скрытность уже не важна.

— Теперь посмотри на Шлёпу, — неожиданно сказал Грэм.

Я перевёл взгляд на гуся. Тот расхаживал неподалеку, переваливаясь с лапы на лапу в своей характерной манере. И я вдруг заметил кое-что удивительное: несмотря на свои широкие перепончатые лапы и неуклюжую походку, Шлёпа двигался практически беззвучно.

Лапа гуся касалась земли всей плоскостью одновременно, но при этом он не переносил вес сразу: сначала лапа ложилась, потом плавно, почти незаметно вес перетекал на неё. И только когда лапа полностью «прилипала» к поверхности, гусь делал следующий шаг.

Под его весом не хрустнула ни одна ветка и не зашуршал ни один лист.

— Вот его не сожрут в лесу, а тебя сожрут. — вынес вердикт Грэм.

— Как он это делает? Он не должен быть таким тихим, он же гусь!

Грэм проследил за моим взглядом и усмехнулся.

— Шлёпа? Он вырос в Кромке. Его мать была дикой гусыней, которая свила гнездо прямо у границы леса. Этот паршивец с первых дней жизни учился не привлекать внимания хищников. Зато привлек мое.

После этого старик поднял свою палку и указал ею на тропку, а потом на второе место — полянку, усыпанную опавшими листьями, сухими ветками и мелкими грибами, которая находилась шагах в сорока.

— Вот отсюда, — он воткнул палку в землю, отмечая начало, — и до вон той полянки. Сорок шагов. Ты должен пройти их так, чтобы я не услышал.

Я посмотрел на указанный участок. Сорок шагов? Как будто ничего сложного. Но сейчас, глядя на усеянную листьями землю, на торчащие корни и разбросанные ветки так уже не казалось.

— В уставшем состоянии, — продолжил Грэм, словно читая мои мысли, — вскрываются все недостатки. Когда ты свеж и полон сил, ты можешь компенсировать ошибки. Но когда ноги дрожат, когда каждый шаг даётся через силу… Вот тогда видно, чего ты стоишь на самом деле. В тот раз тебе повезло, когда ты нес меня, по-другому я это назвать не могу. И скорее всего ты прав — тогда за тобой присматривал страж Кромки, иначе мы остались бы там.

Грэм вернулся к дереву и сел.

— Начинай, — скомандовал он и добавил, — И помни, что в лесу тебя слышат раньше, чем видят. Громкий охотник — мёртвый охотник.

Принципы тихой ходьбы по лесу для меня каким-то открытием не были. По лесам я ходил много и часто. Вот только в тех же экспедициях, с кучей людей вокруг тебя, о какой-то бесшумности вообще речи не шло, думали совсем не о том. Во время одиноких прогулок, — да, я ходил тихо. Но это было скорее желание, не шуметь, но не более. Охотником бесшумно выслеживающим добычу я никогда не был. А тут Грэм требовал от меня что-то совершенно иное, другой уровень бесшумности, — не просто осторожно ходить, а быть неслышимым. Я понимал, он такой тишины требует не для Кромки, а для глубин, в которые я пойду. Мои родные леса и этот, вещи абсолютно разные, там меня никто не хотел убить на каждом шагу, а тут… тут следи, чтобы на голове не спикировал падальщик и на обхватила шею ядовитая лиана, не говоря уже о других опасностях. Хорошо, попробуем. Кое-что я все-таки умею.

Я поднял правую ногу и осторожно поставил её вперёд, делая то, что говорил Грэм: сначала край стопы, потом медленно перенести вес… ничего сложного.

ХРУСЬ!

Звук сухой ветки, ломающейся под моей ногой, прозвучал в тишине поляны как выстрел. Несколько птиц вспорхнули с ближайших деревьев, а гусь недовольно повернул голову.

— Стоп, — спокойно сказал Грэм. — Возвращайся и начинай сначала.

Я вздохнул и вернулся к отметке. На этот раз я был ещё осторожнее и присматривался к каждому сантиметру земли перед собой, тщательно выбирая место для следующего шага.

Первый шаг. Тихо. Второй шаг. Тоже тихо. Третий…

ШОРХ!

Нога соскользнула с влажного камня, который притаился под листьями и…

— Начинай сначала, — повторил Грэм, и в его голосе не было ни раздражения, ни нетерпения — только спокойная настойчивость.

Я продолжил.

Увы… в тишине Кромки каждый мой шаг звучал как гром. Хруст листьев, треск веток — всё это было слышно любому животному. Какая там бесшумность!

Пока я упорно тренировался, делая попытку за попыткой, Грэм не молчал. Его наставления текли непрерывным потоком, превращая мучительную тренировку в урок выживания.

— Лес — живое существо, Элиас, — говорил он, наблюдая за моими неуклюжими попытками. — У него есть ритм и настроение. Утром он просыпается медленно, звери ещё сонные, растения только-только начинают тянуться к солнцу — в это время можно двигаться чуть смелее. Но к полудню всё оживает и начинается охота, борьба за территорию — вот тогда нужно быть осторожнее.

Я споткнулся на очередной коряге, и хоть я каждый раз делал всё больше и больше шагов, это было лишь потому, что я уже повторял пройденный путь. Грэм не заставлял каждый раз начинать в новом месте, и на том спасибо, я бы точно не справился.

— Видишь это растение слева от тебя? — голос Грэма был спокойным, почти медитативным. — С длинными, узкими листьями и мелкими белыми цветочками?

Я осторожно повернул голову, не прерывая движения.

— Да, вижу.

— Это тихоступ. Его листья очень мягкие и почти не шуршат под ногами. Если идёшь по лесу и видишь тихоступ — иди по нему. Он заглушает звук твоих шагов.

Потом Грэм встал и взял веточку, лежащую под соседним деревом:

— А вот это, — сказал он, — звонкая осока. Видишь как она растет густыми пучками? Никогда не наступай на нее. Её стебли полые внутри, и они ломаются с громким треском.

ТРЕСЬК!

Я вернулся к началу, проклиная свою неуклюжесть. Не так я себе представлял тренировки охотников, совсем не так.

Шаг. Шаг.

Хр-р-усть!

— Заново.

Я снова вернулся, стараясь не показывать своё разочарование, ведь я уже сбился со счёта. Казалось бы, всего лишь сорок шагов, а уже убил сколько времени! Но я понимал: Грэм прав — это мне нужно. Он сейчас быстро пытался вбить в меня «основы» выживания в этом магическом лесу, и делал это скорее всего потому, что понимал — потом может просто не успеть. Возможно он и не верил в то, что я найду лекарство или решение, но он просто не знал то, что знал я. Не знал про систему, мою память и что я не его внук.

Шаг. Ещё шаг.

— Тихий шаг, ровное дыхание и спокойное сердце, — продолжал старик. — Это три столпа охотника. Научишься контролировать их — выживешь. Не научишься — будешь кормить падальщиков.

Удивительно, но двигаться так медленно и осторожно было тяжело: мышцы начинали ныть от непривычной нагрузки, особенно икры. И спасибо Грэму, он скучать не давал, понимая, что тренировка затянется.

— Быстрый охотник долго не живёт, — Грэм явно вошёл в философское настроение. — Терпеливый охотник возвращается домой с добычей. Жадный охотник кормит червей, а умный охотник становится старым.

Это, видимо, их охотничьи поговорки, — понял я.

Тридцать два шага…

Тридцать три…

Тридцать семь…

Сорок.

Я дошёл.

— Шлепа прошел бы тише. — заметил Грэм.

Ну а я просто рухнул на землю прямо на полянке, тяжело дыша. Сердце колотилось в груди, в ушах стучало. Наконец-то! Я всё боялся, что в последний момент что-то захрустит или зашумит. Физически я устал не меньше, чем после подъёмов камня, а может даже больше. Потому что там работали мышцы, а здесь — концентрация, внимание и контроль над каждым движением.

— Да дыши ты тише! — бросил Грэм. — Шумишь как кузнечные меха. То, что ты отдыхаешь, не значит, что можно терять бдительность! С таким сопением любой зверь с хоть каким-то слухом узнает о твоём приближении задолго до того, как ты его увидишь.

Я ничего не ответил, но дышать стал потише.

— Понял теперь, почему это важнее, чем махать топором? — спросил старик через минуту.

Я кивнул.

— Можно быть сильнейшим воином в округе, — продолжил Грэм, глядя куда-то в глубину леса. — Можно владеть живой лучше всех, иметь самое дорогое оружие и лучшую броню… но если ты не умеешь тихо ходить, то ты труп. Зелёное Море не прощает шума, один раз тебя уже простило, больше не простит. А теперь медитируй. Восстанавливай живу.

Я сел на полянке, закрыл глаза и сосредоточился на дыхании — оно очень скоро стало медленным и ровным. Усталость парадоксальным образом помогала: когда тело измотано, разуму легче отпустить контроль и погрузиться в созерцание.

Поглощение из растений было быстрее, это правда, но обычное накопление имело свое преимущество и заключалось оно в чистоте. Эта жива не требовала «переваривания» и не причиняла боли — она просто вливалась в меня, становясь частью моего запаса.

Минуты текли незаметно, я чувствовал, как усталость в мышцах постепенно сменяется приятной расслабленностью и как жива восстанавливает их.

Когда я немного восполнил запасы живы, то поднялся и подошел к старику. Конечно же не бесшумно — всего лишь после одной тренировки это было невозможно.

Старик сидел неподвижно, погруженный в собственную медитацию.

Я протянул руку, осторожно коснулся его предплечья и начал передавать живу.

Когда я отдал примерно половину накопленного, то прервал связь и вернулся к медитации.

Мы сидели так около полутора часов.

Грэм поднялся первым и я заметил кое-что важное: он почти не опирался на палку. Движения были всё ещё осторожными, но в них появилась уверенность, которой не было еще утром — ему точно стало легче.

— Идём домой, — сказал Грэм. — На сегодня достаточно.

Обратный путь мы прошли в молчании.

— Дед, — сказал я, когда мы остановились у порога дома, — можешь показать мне карту Кромки? Ту самую карту, о которой ты говорил.

Грэм почесал голову.

— Да… сейчас поищу, правда, толку тебе от нее всё равно немного будет — это всего лишь Кромка.

Он зашёл в дом и долго копался в своих сундуках, что-то бурча. Наконец Грэм вынес большой свёрток из промасленной ткани.

Карта действительно была внушительных размеров — почти метр в длину и чуть меньше в ширину. Пергамент пожелтел от времени, края кое-где потрепались, но основное содержание сохранилось хорошо. На ней были обозначены основные ориентиры Кромки: реки, холмы, крупные поляны и известные опасные зоны.

Но что меня поразило, так это то, что карта была практически «пустой» — на ней не было почти никаких пометок, никаких дополнительных обозначений растений или интересных мест.

— А где твои отметки? — спросил я.

— Так я же говорил — это не моя «рабочая» карта. Этой я толком и не пользовался. Считай, осталась с молодости, да и лежала так, пылилась. Пометки я делал уже на других картах… тех, что продал… Эх… было время…

— А ты умеешь писать? — спросил всё же я его. Память Элиаса не давала на это ответ.

Грэм рассмеялся.

— Писать? Да ты что! Мариэль пыталась меня учить когда-то, но эти мои лапы, — он показал свои большие, мозолистые руки, — не приспособлены для такой тонкой работы. Нет, прочесть то написанное я могу, правда не все, а вот написать… тут мои навыки уже все… Я обычно просто использовал уголь, чтобы ставить отметки — рисовал растения, которые находил. Вот это, например, — он ткнул пальцем в кривую закорючку, — должен был быть серебряный шиповник. Иногда шкрябал просто иголкой или кончиком ножа… тоже вариант, оно в лесу знаешь не особо как-то об этом думаешь…

Я присмотрелся к закорючке, на которую указал Грэм и где только при большом желании можно было угадать куст с ягодами. При очень большом желании.

— Понятно, — сказал я дипломатично.

Я почесал голову, размышляя.

— Пригодится, — сказал я, беря карту. — Я что-нибудь придумаю. По крайней мере, она даёт хоть какое-то представление о Кромке.

Грэм пожал плечами.

— Если тебе нужно — бери. Мне она уже без надобности.

Я кивнул, разглядывая карту. Действительно, тут и там виднелись слабые следы угля: точки, чёрточки, какие-то неопределённые закорючки, которые когда-то что-то означали, но теперь были почти неразборчивы.

Несмотря на отсутствие пометок, она давала хорошее представление об общей топографии Кромки. Реки, холмы, долины, большие поляны — всё было обозначено довольно точно. Я еще минут десять внимательно разглядывал карту Кромки, которая захватывала довольно большую территорию, и где были помечены не только Янтарный, но и с десяток других городов или поселков вдоль нее. Да, тут не было глубин и зон, но и так она была более, чем полезна. И конечно же тут нигде не было указано соотношения к реальным величинам. Но и на том спасибо. Думаю, даже эта карта стоила Грэму немало денег. Странно, что он не продал ее — уж точно и за такую карту (даже просто из-за материала) он бы получил какие-то деньги. Видимо свои причины у него были. Может не зря он обмолвился о Мариэль, может как и с камнем определения эта карта связана с ней? Не зря она такая старая и потрепанная. Ладно, потом. Я свернул карту и отложил в сторону. Вечером изучу её подробнее, попробую сопоставить с тем, что Грэм рассказывал сегодня и с тем, что успел увидеть сам.

— Дед, — спросил я, — у нас не осталось весов? Хоть каких-нибудь? Я когда варю….ориентируюсь на глаз, и мне кажется, что будь у меня весы, дело пошло бы… лучше.

Грэм нахмурился.

— Весы? — Он задумался. — Были когда-то. Маленькие такие, для взвешивания трав. Но я их… — Он поморщился. — Сломал…

— Сломал?

— У меня тогда отвар не получился. В третий раз подряд. Я разозлился и… — Он развёл руками. — Сильнее сжал, и они треснули. Хлипкие были. Да я так и не починил. И знаешь, потом качество отваров стало выходить лучше, чем с весами.

Я вздохнул, хотел сделать весы сам? Вот и сделаю. Впрочем, ничего сложного: простейшие рычажные весы можно соорудить из подручных материалов.

— Понятно. Ну ничего, что-то приспособлю под весы, — сказал я старику, — Ничего сложного.

Грэм удивленно посмотрел на меня и ушел. Снова на своих двоих и почти не опираясь на палку. Да, ему явно лучше после похода в Кромку.

После еды (простого супа из остатков мяса и овощей, который мы быстро съели), я вышел в кладовую и начал искать подходящие материалы.

Для весов мне нужны были точка опоры, рычаг и две чаши. В общем-то справится даже ребенок. В кладовой я нашел ржавый гвоздь подходящего размера, но он был кривоват. Мне пришлось выпрямлять его о камень, чтобы получилось что-то приемлемое.

Потом мне нужно было найти центр планки. Для этого я отмерил длину с помощью куска верёвки, сложил верёвку пополам и отметил середину. Затем просверлил в этом месте маленькое отверстие тем же гвоздём, вращая его как сверло. Скоро вся конструкция была готова. Выглядела она не очень, но свою цель выполняла.

На медных монетах я проверил весы и остался доволен. Не все они были одинакового веса, но и среди них были почти нестертые. Вот они и будут эталоном.

Оставалось главное — гирьки.

— Я к реке, — крикнул я Грэму. — Скоро вернусь.

Старик что-то буркнул в ответ — кажется, он уже задремал.

У реки я набрал полную корзинку мелких камешков разного размера, а вернувшись домой высыпал камни на землю возле дома и начал сортировку. Разложил их по размерам: маленькие, средние и крупные.

Теперь мне предстояло самое интересное — калибровка. Был шанс, что не придется использовать долото, которое я откопал в пристройке, где Грэм держал все инструменты, и молоток. С их помощью можно было обтёсывать камни, подгоняя их вес под нужное значение. Хотя чувствую придется мне с этим повозиться.

Поставил весы на стол, положил одну монету на левую чашку и начал подбирать камешки на правую, пока весы не уравновесились.

Первый камешек оказался слишком лёгким, второй — слишком тяжёлым. Пятый подошёл идеально.

Отлично. Один камешек равен одной монете. Вот он, эталонный камешек.

Таких камешков нашлось всего два. На них напишу единицу, римскую конечно — просто черточка.

Я продолжил.

Пять монет — это один средний камень. Десять монет — один крупный.

Так, методично, я откалибровал целый набор «гирь». Получилась система: самые маленькие камешки весили как одна монета, средние — как пять монет, крупные — как десять. Оставалось заполнить все «единицы» между. И вот тут уже придется поработать как следует.

Скоро я взял долото и молоток, и начал обтесывать камни. Некоторые были слишком «ломкие», так что какое-то количество я просто испортил, пока не приловчился бить осторожно, откалывая по кусочку.

Отколол кусочек — проверил. Еще. И снова проверил пока всё не сошлось.

Работа была монотонной, но успокаивающей, и я чувствовал странное удовлетворение. Это был прогресс — маленький, но важный шаг к тому, чтобы превратить хаотичную варку в что-то точное и понятное.

Я положил камень и ударил.

Удар… удар…

Потом следующий… И следующий…

Испорченных камней вышла целая куча: слишком неровно они откалывались — то много, то мало. Так что пришлось сделать еще одну «ходку» к реке, и набрать еще больше камней.

Несколько часов работы — и передо мной на столе выстроились камешки-гирьки.

Но весы это только часть решения. Мне нужен был способ записывать результаты, рецепты и наблюдения.

Я подошёл к очагу и выбрал несколько подходящих угольков: длинных, тонких, но не слишком хрупких. Попробовал провести линию на обрывке ткани… получилось, но грязно и уголь немного крошился, оставляя пятна. Да и пальцам держать его было неудобно — все грязные потом.

Проверил его на деревяшке — немного неудобно, но если держать осторожно, то он оставлял более-менее четкую линию. Большего в текущих условиях и желать нельзя. По идее уголь должен был крошиться сильнее, но похоже тут в зависимости от дерева он мог быть крепче, чем я мог ожидать. Это можно проверить только меняя сжигаемое дерево.

Я посмотрел на свои самодельные весы и почувствовал удовлетворение.

Вышел наружу и вымыл руки. Я и не заметил, как пролетело время. Солнце уже клонилось к закату, а я просто на него. День еще не закончился, но он казался долгим и насыщенным.

Я был доволен: прогресс был. Медленный, но верный.

Теперь нужно еще раз пройтись по своему саду, подпитать мяту и травы, и скоро можно будет их использовать. Выглядят они уже не так вяло: стебли распрямились, а листья тянутся вверх. Солнечная ромашка стоит на солнце, впитывая его лучи. Ничего, несколько дней моей подпитки — и они станут не просто такими, как были на тех лугах, откуда я их взял, — а лучше, крупнее. А мои отвары — более высокого качества. Уж теперь-то я решу проблему с нужными пропорциями.

Ну а потом тренировка на семенах.

А сейчас нужно провести небольшую пробежку неподалеку от дома, потому что тренировку выносливости никто не отменял. Сила-силой, скрытность-скрытностью, но бег — основа выживания.