Меняя правила

ГЛАВА 15

ОДЕРЖИМОСТЬ

КСАНДЕР

Год и один месяц назад

Июль

Дом погружен в тишину, а Белла уже свернулась калачиком под одеялом. В комнате темно, только лунный свет слабо освещает пространство и наши лица, пока мы лежим на боку, глядя друг на друга. Пока я пытаюсь понять, что творится у нее в голове, гнев смешивается с мукой, а тревога сжимает мой мозг, не давая расслабиться. Я думаю, думаю, думаю — и все равно ничего не понимаю.

Она вздрагивает, и я кладу руку на ее бок, пальцы скользят по талии. По моим венам пробегает электрический разряд, устремляясь к кончикам пальцев ног и воспламеняя все тело.

Одержимость.

Это единственное слово, которым я могу описать свои чувства к ней. Нет ничего рационального в том, как она на меня влияет.

Первым нарушаю тишину, мой голос хриплый:

— Кевин любит тебя.

— Да.

Тук. Тук. Тук. Снова пошел дождь, капли стучат по окну. Мое сердце подхватывает ритм, учащенно колотясь в груди.

— Почему ты мне не сказала?

— Я говорила, что у каждой истории две стороны. Версия Кевина отличается от моей. — Она кусает нижнюю губу. — Мне отчаянно хотелось быть любимой. Я искала подтверждение этому у матери, как бы сильно она меня ни отталкивала. Все, чего я хотела, — это ее ласка, ее внимание. Я хотела, чтобы обо мне заботились. Но для нее я всегда была обузой.

Белла сглатывает, и я слышу этот звук. Она проводит костяшками пальцев под глазами.

— Кевин… был другим. Иногда он обращался со мной так же плохо, как и она. Но потом проявлял доброту, и у меня снова появлялась надежда.

Вспоминается история ее матери за ужином:

— Как в больнице?

— Да. Он не отходил от меня два дня. Спал на крошечном диванчике в моей палате. Приносил мою любимую еду, развлекал меня. Он заботился. — Она делает глубокий, дрожащий вдох, на мгновение закрывая глаза. Ее брови сдвигаются, будто от боли. — Его отношение изменилось, когда мне исполнилось шестнадцать, и я начала встречаться с Джейком. Тогда он стал грубым, жестоким в словах и садистским в наказаниях. И моя мать позволяла это. Говорила, что он хочет для меня только лучшего, что это ради моего же блага. Но теперь я понимаю, что это было на самом деле…

— Ревность, — подсказываю я.

Она кивает.

— Однажды он нашел презерватив в моей сумке и вышел из себя. Выпорол меня ремнем, оставив полосы, из-за которых я неделю не могла сидеть без гримасы. Говорил, что учит меня, как себя вести, как быть хорошей девочкой, которая всегда слушается. — Ее голос становится шепотом, тело дрожит.

Я притягиваю ее к груди, и она прячет лицо в изгибе моей шеи.

— Когда мне было семнадцать, он изнасиловал меня. — Ее слова теперь приглушены. — Я рассказала матери, но, как ты уже знаешь, она мне не поверила. Когда она уезжала и оставляла меня наедине с Кевином, его одержимость росла. Сначала он был жесток, насильно прижимал к себе, душил, чтобы я молчала. Чем больше получал, тем больше хотел. Но… — Она резко вдыхает. — Его отношение ко мне начало меняться. — Подарки, нежные прикосновения, ласки. Внезапно его внимание стало приятным, а мое отчаянное желание быть любимой заставило воспринимать его извращенную фиксацию как знак привязанности, как знак любви.

Из ее груди вырывается рыдание, затем еще одно, все тело трясется. Я крепче прижимаю ее к себе, закрываю глаза, пытаясь прогнать образы из головы.

— У меня был роман с отчимом, и я хотела, чтобы мать узнала. Хотела причинить ей боль, как она причиняла ее мне. Хотела доказать, что я лучше, потому что ее мужчина хотел меня.

Несколько долгих секунд я просто держу ее, переваривая слова. Мое сердце колотится о грудную клетку с такой силой, что она наверняка чувствует это.

Наконец я облизываю пересохшие губы:

— Как долго?

— Почти четыре месяца, — шепчет она. — Когда я уехала в колледж, когда между нами появилась дистанция, я наконец поняла, что это было. Он воспользовался мной, моим состоянием, моим безнадежным желанием быть любимой, желанной. Поэтому я убедила себя, что он насиловал меня все это время, и заменила все хорошие воспоминания теми, где мне было страшно, где я боялась, что он задушит меня до смерти. — Ее дыхание прерывается. — Но некоторые вещи я так и не смогла заменить. Например, мою любовь к жесткому, бдсм-сексу. Теперь я жажду его, а познакомил меня с этим он. Это дает мне силу, контроль.

Я провожу рукой по ее спине, желая лишь одного — забрать ее боль.

Она плачет, слезы оставляют мокрые следы на моей груди.

— Однажды, когда я была в гостях, Кевин услышал мой разговор с Мэг. Мы обсуждали парней, с которыми спали в колледже. Позже он загнал меня в ванную и попытался поцеловать. В ответ получил удар в пах. Тогда он понял, что я больше никогда не буду его, что те дни прошли. И он сказал… сказал, что я должна быть благодарна. — Она сглатывает, шмыгает носом. — «Ты так популярна у мальчиков, Изабелла, — сказал он. — Тебе никогда не было интересно, почему? Нет? Тогда я скажу. Это благодаря мне. Я научил тебя удовлетворять настоящего мужчину». В ту ночь меня рвало, пока горло не начало гореть, но я также почувствовала облегчение. Я знала, что все кончено. Он больше не имел надо мной власти. Я знаю, как защититься от него, как заставить его уйти, но он все равно не хочет держаться на расстоянии. Видеть его — значит снова переживать все воспоминания, все сожаления. Поэтому проще просто избегать его.

В комнате повисает тяжелое молчание. Оно такое густое, что я почти чувствую его на коже.

Белла вырывается из моих объятий, смотрит на меня, прикладывая ладонь к моей щеке.

Я прочищаю горло. Оно будто пересохло, словно песок насыпали.

— В тот момент, когда я увидел, как он на тебя смотрит, я все понял. Понял, что он влюблен в тебя, и было так чертовски сложно не наброситься на него сразу. Я хотел убить его.

— Мне так, так жаль.

— Не надо. — Я прижимаю палец к ее губам. — Это не твоя вина. — И снова прижимаю ее к груди.

Пока я держу ее, мысли несутся галопом. Ошеломляющий объем информации, сложные нюансы, которые трудно понять. Или, может, я просто не хочу признавать, что какое-то время этот ублюдок обладал моей девочкой. Черт.

Когда я выводил Мило на прогулку, не мог перестать прокручивать вечер. Откровение бабушки о том, какой одинокой и сломанной Белла была в детстве. Отказ матери признать свою вину. Этот подонок, загоняющий ее в угол, и осознание, что за его отвратительной одержимостью скрывалась настоящая любовь.

А слова ее матери? Блин. Отвращение в голосе, когда она сказала Белле, что ненавидит ее. Собственную дочь, которая за всю жизнь не знала ни доброты, ни заботы.

Я ненавижу ее мать.

И Кевина я ненавижу не меньше. Он чертов манипулятор. Он использовал ненависть жены к собственной дочери, чтобы изолировать Беллу. Заработал ее доверие, а затем сделал ее зависимой от себя. Взрастил в ней покорность, от которой она теперь пытается избавиться. Он — настоящая причина ее мягкотелости, а не только мать. Этот мужчина годами готовил ее. Но зачем? Действительно ли он планировал сделать ее своей? Хватило бы у него смелости попытаться? Я могу только догадываться, что творилось в голове у Кевина, когда он узнал, что у падчерицы есть парень. Спорим, он был в ярости, больной ублюдок.

Он даже не пытался скрыть свои чувства к ней сегодня. Это… было больно. Откровение было жестоким, хотя я не могу объяснить почему.

Потому что она солгала мне?

Технически, она не лгала — он действительно насиловал ее, и не раз.

Потому что она не доверяла мне настолько, чтобы рассказать всю правду?

Она рассказала мне свою правду, ту, в которую хотела верить.

Жертва, влюбляющаяся в своего насильника. Даже понимая все это, я все равно разрываюсь.

Во мне назревает буря, ее сила растет с каждым вдохом. Я не просто хочу заняться с ней сексом. Я хочу трахнуть ее так сильно, чтобы она забыла всех других мужчин. Хочу, чтобы она кричала мое имя, когда кончает. Хочу довести ее до такого состояния, чтобы ее тело и разум превратились в желе.

Я хочу обладать ею. Навсегда.

— Ксандер. — Ее голос вырывает меня из мыслей. Она отстраняется, потирая глаза. — Ты в порядке?

Мой живот сжимается.

— Нет.

Она прикасается к моему лицу, в ее глазах — страх и боль.

— Что я могу сделать, чтобы тебе стало лучше? Чего ты хочешь?

— Тебя.

Ее губы приоткрываются, зрачки мгновенно расширяются. Черт. Она тоже этого хочет.

— Ты уверен? — шепчет она, пряча лицо за прядями волос. — Тебе не противны мои поступки? Ты же слышал, что моя мать…

Одним движением я притягиваю ее к себе и прижимаюсь губами к ее губам. Как она до сих пор не понимает, что я к ней чувствую? Ничто в этом мире не заставит меня изменить мнение о ней, о моих чувствах.

Моя любовь к ней настолько сильна, что, когда она выходит из комнаты, забирает с собой весь мой воздух. Когда ее нет рядом, когда я не могу прикоснуться к ней, будто больше нет кислорода. Моя любовь к ней — это все.

Я не променял бы нашу любовь ни на что, даже на еще одну победу в Суперкубке.

— Не говори так. — Я закусываю ее нижнюю губу, заставляя ее вздохнуть. — Твоя мать — стерва. Ее слова ничего не значат.

— Но…

Я засовываю руки под ее футболку, сжимаю грудь, вырывая у нее низкий стон, прежде чем начать покрывать ее шею поцелуями. Останавливаюсь только у соска. Кусаю его через ткань, и она впивается пальцами в мои волосы, царапая кожу.

Боже, как же я люблю, когда она так делает.

— Ксандер…

Обхватив ее за бедра, я стягиваю шорты, и когда они падают на пол, а прохлада комнаты окутывает ее тело, она вздрагивает.

— Боже, как же ты мягкая, — стону я, целуя ее шею, плечи, пока не добираюсь до пупка.

Я выпрямляюсь, встаю на колени, рассматривая ее. Она смотрит на меня, не моргая.

Я освобождаю свой напряженный член и без колебаний вхожу в нее. Она мгновенно сжимается вокруг меня, вскрикивая от растяжения. На мгновение мы замираем, давая ей привыкнуть. Но вскоре она обвивает мою шею руками и притягивает ближе.

— Что же ты со мной делаешь? — я прижимаюсь губами к ее губам.

Мой разум затуманивается, как только ее язык касается моего. Такой поцелуй заставляет меня чувствовать, будто я левитирую, будто меня больше нет в этой комнате. Только с ней. Мы могли бы быть где угодно — важно лишь ее присутствие. Белла владеет моим сердцем и разумом. Она тот самый свет в конце туннеля. Лекарство от всех моих болезней. Противоядие от любого яда. Я справлюсь со всем, что приготовила жизнь, если мы будем вместе.

Она приподнимает бедра, поощряя меня войти глубже. Ее стоны слаще любой музыки, наполняя комнату вместе с моим рычанием. Я трахаю ее жестко, и она встречает меня в каждом движении. Она так горяча, ее кожа горит под моими ладонями. Инстинктивно я обхватываю ее горло, пальцы сжимаются. Темные тату на моей руке красиво контрастируют с ее безупречной кожей.

Я сжимаю сильнее, ее глаза расширяются.

— Еще, — шепчет она, выгибаясь.

Я добавляю немного давления, контролируя ее дыхание.

Ее лицо краснеет, но улыбка только растягивается.

— Еще, — умоляет она.

Боль возбуждает ее, я всегда это знал. Но сейчас это ослепляет. Она не увлекается БДСМ, и… обычно мы не доходим до такого.

Мой живот сжимается. Что этот монстр с ней сделал?

Я отпускаю ее и отстраняюсь. Какого черта я вообще допустил эти мысли?

Я выхожу из нее и встаю с кровати, сжимая свой член, все еще влажный от ее соков.

Она приподнимается на локтях, изучая мое лицо, в глазах — беспокойство.

— Иди сюда, — приказываю я, не отрывая взгляда. Она садится и снимает футболку. От этого вида кровь стучит в висках. Я будто пьян, вид опьяняет. — Иди сюда, — повторяю я, стиснув зубы.

Она подползает ближе, и когда оказывается в пределах досягаемости, я хватаю ее за ноги и стаскиваю на край кровати. Не останавливаюсь, пока ее попа не окажется на самом краю. Затем, обхватив ее за талию, переворачиваю на живот.

Она с готовностью встает на колени и локти.

Звук моей ладони, шлепающей по ее мягкому месту, раздается в тишине, звуча неестественно, и тут же заглушается ее стоном. Я изучаю ее — лицо уткнулось в простыню, на попе краснеет отпечаток моей руки. Контраст цветов заставляет мой член дернуться.

В то же время сердце сжимается. Я перешел границу? Я никогда не шлепал ее так сильно раньше. Неловкость накрывает меня. Что изменилось? Откуда взялась эта потребность пометить ее? А что если…

— Сильнее, — приказывает она, задыхаясь. Желание в ее голосе ускоряет мое сердцебиение и отправляет все рациональные мысли в пропасть. Она приподнимается на ладонях, оглядываясь через плечо: — Сильнее.

Я кладу одну руку ей на спину, прижимая к матрасу, чтобы ее попа оставалась в воздухе, а у меня был лучший доступ к ее киске. Ее розовые губы блестят от влаги. Я голоден, и только она может утолить эту жажду и прекратить эту агонию. Я направляю член и вхожу в нее снова. Она такая теплая, такая готовая.

Схватив ее за бедра, я впиваюсь пальцами в плоть, вгоняя в нее — жестко, методично, без ограничений. Она двигает бедрами, встречая меня. Снова и снова с ее губ срывается: «Сильнее». Это грань, которую я не должен переступать, но… она этого хочет.

Я поднимаю руку и снова шлепаю ее, на этот раз достаточно сильно, чтобы ладонь заныла. Мгновенно появляется еще один красный отпечаток, и мое тело вспыхивает, превращая искру внутри в горящее пламя. Это сводит с ума. Эротично. Готово разрушить основы моих убеждений.

Что-то настолько неправильное не должно ощущаться так хорошо.

Но это так. Зрение затуманивается, все связные мысли исчезают. Удовольствие и боль, два противоречивых ощущения, смешиваются в взрывной коктейль.

— Хочешь еще? — спрашиваю я, сжимая ее волосы в кулаке, притягивая к себе. — Моя маленькая шлюшка хочет еще?

— Да, — стонет она, ее киска сжимается вокруг меня.

Я не могу сдержать стон. Отпускаю ее, не замедляя движений.

— Какая же ты хорошая шлюшка. — Я шлепаю по другой щеке, вгоняя в нее себя с полной силой, буквально видя звезды. — Мои следы на твоем теле… выглядят идеально… детка…

— Еще, — умоляет она. Раз. — Больше… — Два. — Сильнее… — Три.

Я вытираю пот со лба одной рукой, другой сжимая ее бедро, чтобы удержать на месте. Сердце бешено колотится, готово вырваться из груди. Я на грани, раздвигаю ее шире, вхожу глубже.

С каждым толчком я изгоняю из ее памяти воспоминания об этом ублюдке. Я хочу заставить ее забыть о нем полностью, а не просто запереть эти воспоминания, как она сделала годами назад. Нет, я хочу очистить ее разум и заменить каждую мысль мыслями обо мне.

— Ты принимаешь меня так чертовски хорошо, — хвалю я. — И мои отпечатки… блять, детка, они так прекрасно смотрятся на тебе.

Я сильнее сжимаю ее бедра, ногти впиваются в нежную кожу. Она вскрикивает, звук переходит в стон. Ее кожа красная и, наверное, чувствительная, мое прикосновение причиняет боль.

Прости, детка, но по-другому никак.

Закрывая глаза, я отпускаю себя, вгоняя в нее в бешеном ритме, бедра хлопают о ее плоть снова и снова. Я сжимаю ее волосы и тяну, и когда она вздрагивает в ответ, удовольствие разливается по всему телу.

Ее дыхание прерывистое. Она сжимает простыни так сильно, что костяшки белеют. Она почти там, ее тело взлетает.

Я вхожу сильнее, мое тело в огне, и когда она вскрикивает, ее тело содрогается. Она дрожит, и я отпускаю ее, чтобы она могла насладиться оргазмом. Она мгновенно прячет лицо в одеяло, приглушая стоны.

Продолжая двигаться, я ищу свой оргазм. Яйца напряжены, спина покалывает. Ее киска сокращается, ритмичные пульсации запускают мой финал. Тысяча фейерверков взрывается перед глазами, и с рыком я извергаюсь в нее.

— Блять, детка, — тяжело дышу я. — Ты сводишь меня с ума. — Она опускается, прижимая грудь к матрасу, попа все еще в воздухе. Ее ноги дрожат, готовы подкоситься. — Ты так прекрасно приняла мои шлепки.

Я отстраняюсь, выхожу из нее и падаю на кровать. Ловя дыхание, смотрю в потолок. После такого я должен быть опустошен, но мой член снова напряжен, пульсируя у живота.

Рядом Белла разглядывает меня, ее глаза полуприкрыты. Волосы прилипли ко лбу. Меня тянет к ней, как всегда, я приближаюсь. Хочу провести пальцами по ее губам. Но прежде чем успеваю, она сползает с кровати, убирая пряди за уши.

— Что такое? — я резко сажусь, сердце колотится уже по другой причине. — Говори, детка.

— Я хочу тебя. — Она перекидывает ногу через мои бедра, берет мой твердый член и опускается на него.

Я погружаюсь глубже, стону от наслаждения, и, когда она двигает бедрами, мои глаза закатываются.

Она продолжает в том же ритме, не отводя взгляда от моего лица. Я тоже не хочу отрываться. Каждая ее реакция — моя. Каждый стон. Каждый вздох, каждый шепот. Все.

Она моя.

— Так хорошо, Белла… Продолжай…

— Вот так? — Она вращает бедрами, описывая маленькие круги.

Как бы мне ни хотелось не пропустить ни секунды, я не могу удержаться и закрываю глаза. Дыхание сбивается, и все, что я могу, — это чувствовать. Я так глубоко внутри нее.

— Да, детка… — Я сжимаю ее груди, кручу и щиплю ее твердые соски. — Не останавливайся. Обожаю, как ты трахаешь меня.

— Обожаю скакать на тебе. — Она ускоряется, ее грудь подпрыгивает.

Любила ли она скакать на нем?

Мысль возникает ниоткуда, нежеланная и раздражающая. Я хмурюсь. Какого черта я об этом думаю? Он не важен. Он не должен иметь значения.

Я грубо сжимаю ее груди, мну, сдавливаю.

Она слегка морщится, и я замечаю это. С прерывистым вдохом я отпускаю ее.

— Ты… — Я замолкаю, не зная, что именно хочу спросить. Мне просто нужно, чтобы она успокоила меня.

Она прижимает ладони к моим щекам, не прекращая движений.

— Я с тобой. Только с тобой… Я люблю тебя…

Снова и снова я терял себя в ней. Это мое любимое занятие. Но с каждым разом это проникает глубже. С каждым разом она заполняет меня все больше, просачивается в кровь. Даже мое дыхание принадлежит ей.

— Скачи на мне, Белла… Еще, детка… — Я умоляю ее, и она балует меня.