Месть артефактора

Глава 25

Наконец-то этот день настал.

К зданию суда мы подъехали в двух автомобилях. В первом — я со Штилем и Леной, во втором — родители с водителем из «Астрея». Наш небольшой кортеж сопровождала машина гвардии.

Здание суда производило то самое впечатление, ради которого и строилось: монументальный неоклассицизм, тяжёлые колонны, фасад из серого гранита, имперский орёл над входом.

Но по-настоящему впечатляла не архитектура, а толпа у входа. Журналисты облепили ступени, как чайки — рыбную баржу. Десятки репортёров с диктофонами и микрофонами фотографы с аппаратами наперевес, несколько человек с кинокамерами. Дело Хлебникова и Волкова превратилось в событие национального масштаба.

Штиль первым вышел из машины, огляделся и кивнул — чисто. Я выбрался следом и помогу выбраться сестре. Из второго автомобиля показались родители.

— Господин Фаберже! Комментарий!

— Александр Васильевич, как вы оцениваете шансы обвинения?

— Что вы чувствуете перед заседанием?

Выкрики посыпались со всех сторон. Гвардейцы и Штиль двинулись вперёд, прокладывая путь через толпу.

Данилевский встретил нас у ступеней — элегантный, собранный, с дорогим кожаным портфелем в руках.

— Не комментируйте, — тихо сказал он, пристраиваясь рядом. — После приговора, господа. После приговора.

Мы поднялись по ступеням и вошли в здание. В фойе было не протолкнуться. Адвокаты в чёрных мантиях, чиновники в мундирах, журналисты, зеваки, представители местного купечества в костюмах и московские в добротных сюртуках.

У колонны стоял Денис Ушаков, сегодня — в форме Департамента, при всех регалиях. Увидев нас, он подошёл быстрым шагом.

— Зал переполнен, — сообщил он вместо приветствия. — Половина — журналисты, четверть — представители Гильдии и купечества. Ковалёв здесь, лично.

— А Овчинников? — спросила Лена.

— Да, приехал со старшим сыном. Сидит в третьем ряду.

— Сазиковы, Верховцевы?

— Сазиковы прислали сына — того самого, что сейчас живёт в Париже. Специально прилетел. Верховцевы — вдова и адвокат.

Я окинул фойе взглядом. Целый зоопарк. Все, кого так или иначе задела преступная империя Хлебникова, собрались под одной крышей.

Данилевский провёл нас через контроль — жандармы проверили документы, заглянули в портфель адвоката, пропустили. Массивные двери зала заседаний распахнулись.

Зал был большой, и в него уже набилось человек двести. Высокие окна пропускали зимний свет, люстры под потолком дополняли его электрическим. Скамьи для публики были забиты до последнего места, опоздавшие стояли вдоль стен.

Мы с семьёй заняли особые места в первом ряду — как свидетели и потерпевшие. Мать села рядом, положив руку на отцовское предплечье. Лена — по другую сторону от меня, бледная, но спокойная. Данилевский прошёл дальше, к столу обвинения.

Я огляделся.

Слева — скамья подсудимых за массивной деревянной перегородкой. Там сидел один человек. Сергей Петрович Волков, бывший генерал-губернатор Москвы.

Он постарел лет на десять с момента ареста — осунувшееся лицо, впалые щёки, мешки под глазами. Рядом с ним пустовало место — для Хлебникова.

Рядом со скамьёй подсудимых сидели адвокаты. Двое в чёрных мантиях — защита Волкова. И трое адвокатов семьи Хлебниковых, защищавшие имущество наследников магната.

Напротив них располагалась обвинения. Прокурором был назначен статский советник Корнилов, представительный мужчина с серебряными висками. С ним были двое помощников. Наш Данилевский, представлявший интересы Фаберже, занял место на их стороне.

В журналистской ложе я заметил знакомый профиль — Обнорский. Шрам на левой щеке, цепкие серые глаза за очками. Он поймал мой взгляд и коротко кивнул. Человек, который раскрутил это дело, теперь наблюдал за финалом.

Был здесь и Ковалёв, председатель Гильдии артефакторов, с несколькими мастерами. Овчинников с женой — Павел Акимович заметил меня, поднял руку в приветствии.

Разговоры стихли, будто кто-то повернул регулятор громкости. Боковая дверь открылась.

Вошли трое судей в мантиях. Впереди — председатель, тайный советник Муравьёв. Седой, с тяжёлым суровым лицом, в котором, казалось, вовсе отсутствовала способность к улыбке.

Все встали.

— Именем Его Императорского Величества, — голос Муравьёва заполнил зал до последнего угла, — заседание суда объявляется открытым.

Он дождался, пока все сядут, и начал оглашение. Состав суда. Стороны. Обвинения…

Список обвинений против Волкова звучал внушительно: государственная измена, превышение должностных полномочий в особо крупном размере, хищение государственной собственности особой исторической ценности, получение взяток, сговор с преступным сообществом.

Против Хлебникова — посмертно — список был ещё длиннее. Государственная измена. Хищение. Подделка исторических артефактов. Сбыт краденого за границу. Недобросовестная конкуренция — отдельными пунктами шли дела Фаберже, Сазикова и Верховцева. Организация поджога, подкуп должностных лиц…

Муравьёв повернулся к скамье подсудимых.

— Подсудимый Волков, признаёте ли вы свою вину?

Волков поднялся. Выпрямился во весь рост — высокий, худой, с военной осанкой.

— Не признаю, — твёрдо ответил он.

Ни тени сомнения в голосе. Шёл в отказ до последнего. Что ж, тем ему хуже.

Муравьёв перевёл взгляд на адвокатов Хлебниковых.

— Относительно покойного Павла Ивановича Хлебникова?

Старший адвокат — сухощавый человек с аккуратной бородкой — встал:

— Покойный господин Хлебников вину не признавал.

Муравьёв кивнул и произнёс слова, которых ждал весь зал:

— Слово предоставляется обвинению.

Прокурор Корнилов поднялся со своего места не торопясь, застегнул пуговицу мантии, окинул зал спокойным взглядом и заговорил — уверенным, поставленным голосом человека, который точно знает, сколько весит каждое его слово.

— Уважаемый суд, это дело — не просто о коррупции чиновника и преступлениях предпринимателя. Это дело о предательстве. О предательстве доверия, которое народ оказывает своим слугам. О хищении не просто ценностей — а памяти. Истории. Души России.

Красиво. Пафосно, но красиво. И, что важнее, — уместно. Для такого дела пафос был не украшением, а инструментом.

— Три года назад генерал-губернатор Москвы Сергей Петрович Волков организовал конкурс на право реставрации и технического обслуживания экспонатов Бриллиантовой палаты Московского Кремля. Контракт стоимостью пятьсот тысяч рублей получила ювелирная фирма Хлебникова.

Прокурор взял со стола папку и раскрыл её.

— В конкурсе, помимо фирмы Хлебникова, участвовали три компании: «АртРеставрация», «Наследие Москвы» и «Кремлёвский Альянс».

Он поднял три листа — регистрационные документы.

— Все три зарегистрированы за тридцать один день до конкурса. Все три ликвидированы через четырнадцать дней после. Ни одна не имела ни сотрудников, ни офиса, ни опыта работы. Классическая схема фиктивного конкурса. Схема, которую невозможно провернуть без содействия того, кто этот конкурс организовывал.

Волков на скамье подсудимых сидел неподвижно. Ни один мускул не дрогнул на лице. Хорошая выдержка. Генеральская.

Корнилов передал документы секретарю суда и перешёл к главному.

— Получив доступ к Бриллиантовой палате, Хлебников и его люди подменили оригинальные экспонаты на высококачественные копии.

Зал замер. Корнилов говорил теперь тише — и от этого каждое слово звучало весомее.

— Корона царицы Евдокии Лопухиной, семнадцатый век. Уникальный экспонат периода перехода от Русского царства к Российской империи. И он был продан на лондонском аукционе частному коллекционеру. Охранный артефакт Иоанна Пятого — заменён копией, оригинал вывезен за рубеж. Продано артефактное Евангелие царевны Софьи в окладе с самоцветами. Кубок царя Фёдора Алексеевича, драгоценная погремушка Петра Великого…

Он положил на стол ещё одну папку — толстую, с фотографиями.

— Общая стоимость похищенного превышает один миллион двести тысяч рублей.

Шёпот пробежал по залу, как ветер по полю.

— Но это не просто деньги! Это история! Это память народа! А эти люди, — он указал на Волкова и пустое место Хлебникова, — продали их. Продали, как краденых кур на барахолке.

— Тишина! — Молоток Муравьёва ударил по столу. — Тишина в зале!

Шум стих. Корнилов выждал паузу и продолжил, уже спокойнее:

— Обвинение вызывает первого свидетеля. Пётр Семёнович Ратьков, главный хранитель Бриллиантовой палаты Московского Кремля.

К свидетельской трибуне прошёл сгорбленный пожилой человек с седой бородой. Руки дрожали, когда он клал их на перила трибуны.

— Я работаю в Бриллиантовой палате сорок один год, — тихо проговорил Ратьков. — Начинал младшим смотрителем, последние пятнадцать лет — главный хранитель.

Он замолчал, собираясь с духом.

— После публикации журналиста Обнорского была назначена экспертиза всей коллекции. Мы привлекли независимых экспертов из Гильдии артефакторов, из Академии наук, из Эрмитажа. Проверяли каждый экспонат…

Он тяжело вздохнул и опустил взгляд.

— Двенадцать подмен. Двенадцать. Копии… копии были хорошие. Высочайшего качества. Но не идеальные. Огранка камней чуть отличается, металл имеет другой состав, артефактные контуры — имитация, не оригинальная вязь.

Он достал фотографии — их вывели на большой экран для зала.

— Вот оригинальная корона Евдокии Лопухиной. А вот копия, стоявшая в витрине. Видите разницу в огранке этого сапфира? Вот здесь, на третьей грани.

Зал всматривался. Разница была едва заметной, и обыватель бы не отличил один от другого. Но мы, мастера, всё видели.

— Я плакал, когда увидел это, — тихо сказал Ратьков. — Сорок один год… Сорок один год я отвечал головой за эти сокровища. А их украли у меня под носом…

Адвокат Волкова поднялся:

— Пётр Семёнович, вы уверены, что подмена произошла именно в период контракта с фирмой Хлебникова? Не раньше?

Ратьков повернулся к нему. Дрожь в руках прекратилась.

— Абсолютно уверен. Последняя полная инвентаризация проводилась за четыре месяца до начала контракта. Все экспонаты были подлинными. Я проверял лично.

Адвокат сел. Крыть было нечем.

— Обвинение вызывает следующего свидетеля, — объявил Корнилов. — Александр Васильевич Фаберже.

Я встал, одёрнул пиджак и прошёл к трибуне. Двести пар глаз уставились на меня — журналисты, судьи, публика. Корнилов подошёл ближе.

— Господин Фаберже, расскажите суду о вашем опыте взаимодействия с покойным Павлом Ивановичем Хлебниковым и его структурами.

Я рассказал всё так, как и советовал Данилевский — спокойно, по фактам, без лишних эмоций.

— То есть Хлебников систематически использовал незаконные методы для уничтожения конкурентов? — спросил Корнилов.

— Да. Это была его бизнес-модель. Сначала кабальное предложение, затем давление, затем уничтожение.

Старший адвокат Хлебниковых вскочил:

— Протестую! Это голословные обвинения! Где доказательства прямой связи?

Данилевский поднялся и невозмутимо передал секретарю суда увесистую папку.

— Финансовые переводы Пилину — десять тысяч до саботажа, десять тысяч после. Платёжные документы агентства «ДМ-Москва» за организацию информационной атаки. Цепочка подставных фирм от «ДМ-Москва» через «АДС-маркетинг» и «Инвест-Холдинг» до «Промышленной корпорации Хлебниковых». Предсмертное письмо мастера Пилина. Заключение экспертизы о профессиональном поджоге завода…

Адвокат побледнел и сел.

— Обвинение вызывает свидетеля Василия Фридриховича Фаберже.

Отец поднялся. Грандмастер восьмого ранга, потомственный ювелир в четвёртом поколении. Сейчас он выглядел не величественно — он выглядел уставшим. Уставшим человеком, у которого пытались отнять всё.

Он прошёл к трибуне, принёс присягу и заговорил — негромко, но с той особой тяжестью, которую даёт пережитое:

— Хлебников хотел купить имя Фаберже за бесценок. Имя, которое моя семья строила четыре поколения. А когда не вышло — попытался уничтожить.

Он посмотрел на Муравьёва.

— Мою жену довели до смертельной болезни. Отравили мёртвым камнем, подброшенным по приказу Хлебникова. Мою дочь чуть не утопили в Фонтанке. Это не бизнес, ваша честь. Это была война на уничтожение.

Тишина в зале стояла такая, что было слышно, как скрипит перо стенографиста.

Наконец, все свидетели обвинения выступили, и слово перешло к защите.

Адвокат Волкова поднялся, и я невольно подался вперёд. Фёдор Никифорович Плевако. Тот самый Плевако — потомок легенды российской адвокатуры, судебного оратора, чьи речи изучали в университетах.

Если у Волкова и оставались шансы, то они стояли сейчас перед судом в чёрной мантии.

— Уважаемый суд! — Плевако-младший раскинул руки широким жестом. — Обвинение нарисовало страшную картину. Предательство! Измена! Хищение национального достояния!

Адвокат медленно обвёл взглядом судей, останавливаясь на каждом.

— Но где же реальные доказательства личной вины моего подзащитного?

Он начал разматывать свою линию — мастерски, как опытный ювелир выкладывает камни в оправу. Каждый аргумент на своём месте.

Волков подписывал документы — да. Но генерал-губернатор подписывает сотни документов в неделю. Он доверял подчинённым, как доверяет любой руководитель. Конкурс проводил отдел государственных закупок, не лично Волков. Документация прошла через руки десятков чиновников. Возможно — и это ключевое слово, на котором Плевако сделал ударение — возможно, чиновники подделали документы и скрыли от генерал-губернатора истинное положение дел.

— Сергей Петрович Волков — жертва! — Плевако указал на подсудимого. — Жертва коварства Хлебникова и продажности чиновников, которые использовали его доброе имя как прикрытие!

Он повернулся к публике, словно актёр на сцене.

— Сергей Петрович Волков служил России сорок лет! Две войны! Тяжёлые ранения! Ордена за храбрость! Безупречное губернаторство! Неужели вы поверите, что человек с такой биографией предаст Родину ради денег?

Несколько человек в зале сочувственно закивали. Плевако умел убеждать — этого у него не отнять. Если бы я не знал всей подноготной, может, и сам бы проникся.

Но прокурор Корнилов знал своё дело не хуже. Он встал — спокойно, без театральных жестов. Рядом с Плевако его стиль выглядел почти аскетичным, но в этом и была сила.

— Уважаемый Фёдор Никифорович мастерски апеллирует к эмоциям, — начал он. — Сорок лет службы, ранения, ордена. Всё это правда. И всё это не имеет отношения к делу.

Он взял со стола документ.

— Банковские выписки. Сын подсудимого, Андрей Сергеевич Волков, получил три перевода по пятьдесят тысяч рублей от подставных фирм, принадлежащих структуре Хлебникова. Совпадение? — Корнилов сделал паузу. — Нет. Взятка.

Следующий документ — фотография.

— Волков и Хлебников в московском клубе «Империал». Дружеская встреча за закрытыми дверями. Случайное знакомство? Нет. Дружба с детских лет, одна гимназия, один выпуск.

И финальный удар. Корнилов поднял несколько листов.

— Переписка между подсудимым и покойным Хлебниковым, изъятая при обыске. Цитирую: «Наш проект идёт по плану, доля будет перечислена по обычной схеме». И далее: «Западные покупатели подтвердили интерес. Надо действовать, пока не спохватились».

Он посмотрел на Плевако.

— Господин Плевако, ваш подзащитный не жертва. Он соучастник. И переписка подтверждает это.

Плевако нахмурился.

Следующим выступал старший адвокат семьи Хлебниковых — Иван Григорьевич Малинин. Сухой, педантичный человек в безупречно сидящей мантии. Если Плевако действовал как тяжёлая артиллерия, то Малинин напоминал снайпера — точный, расчётливый, без лишних эмоций.

— Уважаемый суд, — начал он. — Павел Иванович Хлебников мёртв. Он не может защищаться. Не может ответить на обвинения. Не может посмотреть в глаза свидетелям и сказать свою правду. Якобы нанятый моим подзащитным Пилин — мёртв. Его показания даны под давлением, в условиях, которые невозможно проверить. А семья Фаберже — заинтересованная сторона. Прямой конкурент Хлебникова. Их показания — месть, а не справедливость.

Малинин повысил голос:

— Где прямые, неопровержимые доказательства? Где признание самого Хлебникова? Где свидетели, которые видели, как он лично подменял экспонаты?

Он повернулся к судьям:

— Вдова Хлебникова и трое его детей не должны страдать за недоказанные обвинения против мёртвого человека. Я требую полного оправдания и сохранения имущества за наследниками.

Неплохая попытка. Но тут снова поднялся Данилевский. В отличие от Плевако, он не работал на публику. И в отличие от Малинина, не прятался за юридическими формальностями. Данилевский работал фактами — и делал это виртуозно.

— Ваша честь, позвольте представить дополнительные доказательства.

Он разложил документы на столе перед судьями — аккуратно, как хирург раскладывает инструменты.

— Это не месть конкурента. Это защита от преступника, который систематически уничтожал людей. Лидия Павловна Фаберже — мать семейства, которая едва не умерла от мёртвого камня, подброшенного по схеме Хлебникова. Василий Фридрихович — Грандмастер, потерявший репутацию, выстроенную десятилетиями честного труда. Елена Васильевна — молодая женщина, которую чуть не утопили в Фонтанке. Хлебников разрушал не бизнесы. Он разрушал судьбы.

Он взял со стола ещё один лист.

— Список других жертв. Семья Сазиковых — разорены, вынуждены эмигрировать в Париж. Верховцевы — потеряли фирму, существовавшую восемьдесят лет. Завод купца Овчинникова сожжён. И это только те, кого мы знаем. Сколько ещё семей должно было пострадать?

Зал молчал.

— Я прошу суд признать вину Хлебникова в полном объёме и назначить компенсацию всем пострадавшим за счёт конфискованного имущества.

Несколько человек в зале захлопали. Муравьёв стукнул молотком — но, мне показалось, без особого энтузиазма.

Последним встал Корнилов. Заключительное слово обвинения.

— Господа присяжные, — прокурор стоял прямо, руки за спиной. — Перед вами высокопоставленный чиновник, который предал доверие народа ради денег. И мёртвый предприниматель, превративший бизнес в преступную империю. Я требую максимального наказания. Не ради мести, но ради справедливости. Пусть это дело станет предупреждением для каждого, кто считает себя выше закона.

Корнилов сел. Муравьёв обвёл зал тяжёлым взглядом.

— Суд удаляется на совещание.

Полтора часа растянулись в вечность.

Зал гудел приглушёнными разговорами. Кто-то выходил в фойе и возвращался, кто-то нашёл работающий автомат с кофе и наслаждался напитком.

Мать держала отца за руку — просто держала, молча. Лена теребила платок, перекручивая его между пальцами. Время от времени она поглядывала на дверь, за которой скрылись судьи.

Денис подошёл, присел на корточки рядом с моим креслом.

— Что думаешь?

— Волкова осудят, — тихо ответил я. — Переписка и банковские переводы сыну — это приговор, как бы ни пел Плевако. С Хлебниковым сложнее — мёртвого судить всегда труднее, Малинин неплохо работает на сомнениях. Но доказательств достаточно.

— Плевако мощно выступил.

— Мощно. Но не по делу. Ордена и ранения не отменяют преступлений.

Денис кивнул и вернулся на своё место.

Подошёл Овчинников — Павел Акимович похудел после всех передряг, но глаза были ясные, спокойные. Пожал мне руку крепко, двумя руками.

— Александр Васильевич. Спасибо вам за всё.

— Рано благодарить, Павел Акимович, — ответил я. — Приговора ещё нет.

— Приговор будет, — уверенно сказал Овчинников. — Я это чувствую.

Купеческая интуиция — штука нематериальная и изучению не подлежит. Но я был склонен с ним согласиться.

Наконец, резкий звонок пронёсся над нашими головами. Все разговоры мгновенно оборвались, журналисты встрепенулись. Судьи возвращались.

Боковая дверь открылась. Муравьёв с непроницаемым лицом вошёл первым, за ним двое коллег.

— Встать! Суд идёт!

Двести человек поднялись одновременно. Шорох одежды, скрип стульев — и тишина.

Муравьёв сел и разложил перед собой бумаги. Медленно, обстоятельно, будто этих полутора часов ожидания ему было мало и хотелось помучить нас ещё немного.

— Именем Его Императорского Величества, — начал он.

Зал не дышал.

— По делу Сергея Петровича Волкова. Суд, рассмотрев все представленные доказательства, заслушав свидетелей обвинения и защиты, изучив документальные материалы…

Длинное перечисление. Формулировки. Ссылки на статьи. Юридический язык, который превращает человеческую драму в параграфы и пункты. Я ждал главного.

— … признаёт подсудимого Сергея Петровича Волкова виновным.

Лена вздрогнула и крепко стиснула мою руку.

Муравьёв зачитывал список — методично, пункт за пунктом.

Виновен в государственной измене. Виновен в превышении должностных полномочий в особо крупном размере. Виновен в хищении государственной собственности особой исторической ценности. Виновен в получении взяток в особо крупном размере. Виновен в сговоре с преступным сообществом.

С каждым пунктом Волков на скамье подсудимых, казалось, уменьшался. Нет, он по-прежнему сидел прямо, по-прежнему держал подбородок. Но что-то уходило из него — может быть, последняя надежда.

— Суд постановил, — Муравьёв сделал паузу, — лишить Волкова Сергея Петровича всех званий, чинов, наград и дворянского достоинства с конфискацией всего движимого и недвижимого имущества в пользу казны. А также пожизненно выслать признанного виновным на рудники Северного Урала.

Кто-то в зале ахнул. Пожизненная ссылка — высшая мера для дворянина после смертной казни. А рудники Северного Урала — место, откуда не возвращаются.

Волков медленно поднялся.

— Я не согласен с приговором. Буду обжаловать.

Муравьёв посмотрел на него без всякого выражения.

— Это ваше право. Уведите осуждённого.

Двое жандармов подошли к Волкову. Щёлкнули кандалы. Волков обернулся — медленно, обвёл взглядом зал. Искал кого-то. Жену? Детей? Друзей?

Зал смотрел на него, но никто не встретил его взгляд. Никто не поднял руки, не кивнул, не подал знака. Бывший генерал-губернатор Москвы уходил в небытие в полном одиночестве.

Муравьёв перевернул страницу.

— По делу Павла Ивановича Хлебникова, обвиняемого посмертно.

Адвокат Малинин на своём месте подобрался — последний шанс спасти хотя бы имущество для наследников.

— Суд, рассмотрев совокупность представленных доказательств…

Снова длинное перечисление. Я слушал, следя за формулировками. Муравьёв был дотошен — каждый пункт обвинения рассматривался отдельно.

— … признаёт Павла Ивановича Хлебникова виновным.

Государственная измена — виновен. Хищение государственной собственности — виновен. Подделка артефактов государственного значения — виновен. Сбыт краденого за границу — виновен. Подкуп должностных лиц — виновен. Организация поджога — виновен. Недобросовестная конкуренция — виновен. Попытка захвата бизнеса семьи Фаберже — виновен. Организация нападения с целью причинения вреда здоровью — виновен.

— Суд постановил, — Муравьёв зачитывал с той же невозмутимостью, с какой читал бы меню. — Осуществить полную конфискацию всех активов Хлебникова Ивана Петровича в пользу казны и пострадавших лиц.

Малинин вскочил:

— Протестую! Это грабёж наследников!

— Протест отклонён, — отрезал Муравьёв. — Наследники преступника не могут пользоваться плодами преступлений. Сядьте.

Малинин сел. Лицо у него было такое, будто он проглотил лимон целиком.

— Часть конфискованных активов передаётся пострадавшим в качестве компенсации. Семье Фаберже — сто тысяч рублей и производственные помещения на Гороховой улице в Санкт-Петербурге. Купцу Овчинникову — тридцать тысяч рублей…

По двадцать тысяч досталось Сазиковым и Верховцевым, и ещё по десять — нескольким пострадавшим.

— Заседание окончено.

Молоток ударил по столу, и зал взорвался. Журналисты повскакивали с мест, представители Гильдии переговаривались, одобрительно кивая. Кто-то в задних рядах зааплодировал — стихийно, нестройно.

— Справедливость, — выдохнул Василий. — Оказывается, она всё ещё существует…