Месть артефактора

Глава 7

Утро выдалось серым и промозглым. Снег наконец-то прекратился, но небо затянули свинцовые тучи, обещавшие новую метель к вечеру. Мороз крепчал — термометр за окном показывал минус пятнадцать, и этот холод чувствовался даже сквозь двойные рамы.

Я проснулся рано — в шесть утра, хотя будильник был заведён на семь. Сегодня решится многое.

Костюм я выбирал тщательно, словно доспехи перед боем. Тёмно-синий, почти чёрный, строгого покроя — работа отличного портного с Невского. Белая сорочка, накрахмаленная до хруста, шелестела при каждом движении. И запонки с изумрудами — те самые, что подарила Лидия Павловна на Рождество.

Семья уже собралась за столом.

Отец сидел во главе стола в парадном костюме-тройке, с золотой цепочкой часов поперёк жилета. Выглядел он торжественно и строго — как подобает главе семьи, идущему отстаивать честь семьи перед лицом правосудия.

Лена тоже оделась официально. Строгое тёмно-серое платье с высоким воротником, отделанным тонким кружевом. Волосы собраны в элегантную причёску. Никаких украшений, кроме обычного набора артефактов.

— Садись, Саша, — сказала Лидия Павловна. — Поешь как следует. День будет долгий.

Я сел на своё привычное место. Марья Ивановна тут же материализовалась рядом и поставила передо мной тарелку с оладьями.

— Кушайте, Александр Васильевич, — пробормотала она, вытирая руки о передник с вышитыми петухами. — Сил вам сегодня понадобится много. Всем вам. Ох, помилуй, Господи…

Ели молча. Атмосфера была напряжённой, словно перед боем — когда каждый погружён в собственные мысли, но все думают об одном.

Я ел через силу. Мать была права — впереди долгий день, и неизвестно, когда ещё удастся поужинать.

Наконец, отец отложил вилку и посмотрел на нас с Леной.

— Сегодня мы идём не просто в суд, — сказал он негромко. — Мы идём отстаивать честь нашей семьи. Помните об этом. Что бы ни случилось в зале суда, мы должны держаться достойно. Мы — Фаберже.

В половине девятого приехал адвокат Данилевский, да и Штиль не зевал — он уже был готов к выходу. Видеть его в официальном костюме было непривычно, но сегодня он был не моим телохранителем, а свидетелем обвинения.

Мать обняла каждого из нас на прощание.

— Возвращайтесь с победой, — прошептала она мне на ухо.

Мы вышли на улицу. У подъезда стояли три чёрных автомобиля с тонированными стёклами — последние модели «Руссо-Балт» с усиленными магическими защитами. Первая — для меня, Штиля и двух гвардейцев. Вторая — для отца, Лены, Данилевского и охранника. Третья — для бойцов «Астрея».

Кортеж тронулся. Машины двигались плотно, не давая никому вклиниться между ними.

Машина свернула на широкую улицу, и вскоре показалось здание суда — массивное, внушительное, подавляющее помпезностью.

Серый гранит стен, потемневший от времени и городской копоти, выглядел почти чёрным. Массивные дорические колонны поддерживали треугольный фронтон с барельефом — Фемида с весами и мечом. Широкая лестница из полированного мрамора вела к парадному входу с бронзовыми дверьми.

У входа уже собрались люди. Огромная, шумная, беспокойная толпа.

Журналисты с камерами и блокнотами, зеваки, просто любопытные — все хотели увидеть процесс века, как его уже окрестили газеты. Полиция в синих мундирах сдерживала народ металлическими барьерами, не давая подойти к лестнице. Жандармы в тёмно-зелёных шинелях с красными погонами стояли через каждые пять метров.

Наш кортеж остановился у оцепления. Полицейский подошёл к первой машине, проверил документы водителя, кивнул и отдал команду — барьер отодвинули, пропуская нас ближе к зданию.

Когда я вышел, вспышки фотоаппаратов ударили в глаза ослепительным градом. Журналисты заорали вопросы, перекрикивая друг друга:

— Господин Фаберже! Комментарий для «Петербургской газеты»!

— Александр Васильевич! Каковы ваши ожидания от процесса?

— Вы уверены в победе⁈

— Как вы прокомментируете заявление адвокатов Хлебникова о фальсификации доказательств⁈

Я не отвечал. Данилевский предупреждал — никаких комментариев до суда. Просто шёл вперёд, в окружении охраны, которая двигалась плотным строем. Из второй машины вышли отец, Лена и Данилевский. Василий Фридрихович держался прямо, с высоко поднятой головой. Лена рядом, бледная, но собранная.

Мы двинулись к лестнице сквозь толпу под охраной «Астрея». Полиция расступалась, пропуская нас в узкий коридор между барьерами.

У самого входа, справа от центральной колонны, я заметил группу мужчин в дорогих костюмах. В центре — Плевако из знаменитой династии адвокатов. Рядом — князь Урусов, высокий аристократ с холодными серыми глазами и лицом, словно высеченным из мрамора. Титулованный дворянин и блестящий юрист — гремучая смесь связей и профессионализма.

Защита Хлебникова. Лучшие адвокаты империи, каждый из которых брал гонорары, способные купить небольшой завод.

Плевако заметил нас, чуть усмехнулся и отвернулся, негромко что-то говоря Урусову. Тот кивнул, не сводя с нас холодного взгляда.

Мы подошли ко входу. Очередь на досмотр растянулась человек на тридцать. Жандармы проверяли всех — документы, личный осмотр, магическое сканирование на оружие и запрещённые артефакты.

Мы встали в очередь. Я оглядел толпу за барьерами. Народу было действительно много. Слишком много для обычного судебного заседания, даже громкого.

— Народу слишком много, — пробормотал Штиль, словно прочитав мои мысли. — Контролировать такую массу сложно. Не нравится мне это.

Подошла наша очередь. Молодой жандарм с аккуратно подстриженными усами проверил мои документы, внимательно сверил фотокарточку с лицом.

— Александр Васильевич Фаберже, свидетель по делу номер двести сорок семь?

— Да.

— Пройдите через сканер, пожалуйста.

Я шагнул в рамку магического сканера. Артефакт тихо загудел — низкая вибрирующая нота, почти неслышная, но ощутимая аж костями. Проверка на оружие, взрывчатку, запрещённые боевые артефакты. Секунда. Две. Зелёная лампочка вспыхнула на верхушке арки — чисто.

Отец прошёл следом. Потом Лена — она вздрогнула от гудения, но держалась. Данилевский. Штиля пропустили последним.

Мы собрались в вестибюле. Людей и здесь было много — адвокаты с портфелями, свидетели, разглядывающие росписи на потолке, судейские служащие в форменных мундирах, спешащие по своим делам. Все говорили приглушёнными голосами — атмосфера здания требовала почтительности.

Данилевский достал часы из кармана жилета, проверил время.

— Десять минут до начала. Лучше прийти заранее, занять места, настроиться.

Но тут снаружи донёсся шум. Сначала тихий, потом нарастающий. Крики толпы, вспышки фотоаппаратов — частые, яростные, как пулемётная очередь.

— Хлебникова везут! — крикнул кто-то у окна.

Все ринулись к окнам. Я тоже подошёл, протиснувшись сквозь группу любопытствующих адвокатов.

К зданию суда по заснеженной улице подъезжал тюремный фургон. Сопровождение было впечатляющим — целый отряд полицейских автомобилей и автобус с отрядом спецреагирования.

Фургон остановился у подножия мраморной лестницы.

Первым вывели Волкова — генерал-губернатора Москвы, бывшего друга и соучастника Хлебникова. Руки были кандалами, ноги тоже, и цепь между ними позволяла делать только мелкие шаги.

Потом вывели Хлебникова. Он выглядел ужасно. Исхудал так, что скулы выпирали острыми углами, щёки ввалились, образуя глубокие тени. Но глаза всё ещё горели. Злобой, ненавистью, непримиримостью, упрямством человека, который отказывается признать поражение даже перед лицом очевидности.

Хлебников шёл по ступеням в окружении жандармов и защитных стихийных барьеров — полицейский маг держал их на всякий случай.

Журналисты рвались вперёд, полиция едва сдерживала напор. Вспышки фотоаппаратов били непрерывно, как молнии в грозу, превращая утро в ослепительный калейдоскоп света. Крики, вопросы, требования комментариев сливались в оглушительный гул:

— Господин Хлебников! Признаёте ли вы свою вину⁈

— Павел Иванович! Как вы себя чувствуете⁈

— Верите ли вы в справедливый суд⁈

— Правда ли, что вы продали корону царицы в Лондон⁈

Хлебников не отвечал. Шёл с высоко поднятой головой, словно не в кандалах на суд, а на парадный приём во дворец. Он поднимался по ступеням медленно — кандалы мешали, приходилось делать короткие шаги, почти шаркать. Но осанка оставалась царственной, в каждом движении читалось презрение к окружающему хаосу.

Вдруг он поднял взгляд — и посмотрел прямо на окно, где стояли мы. Наши взгляды встретились сквозь стекло.

В глазах Хлебникова я увидел ненависть. Такую концентрированную, что она была почти осязаема, почти материальна. Узник чуть усмехнулся — уголками губ, почти неуловимо — и отвернулся, продолжая подниматься по ступеням.

Холод в спине превратился в ледяную занозу, вонзившуюся между лопаток. Я хотел сказать что-то Штилю, но не успел.

В следующую секунду раздался громкий хлопок, эхом отразившийся от стен зданий и накатившийся волной даже сквозь толстое стекло.

Магические барьеры рассыпались. Хлебников дёрнулся, словно его ударили сзади. Тело качнулось вперёд. Кровь брызнула алым фонтаном. Он упал, тяжело, бесформенно, как мешок с песком. Кандалы звякнули о ступени.

Секунда абсолютной тишины — ошеломлённой, не верящей происходящему — и толпа заорала. Люди бросились врассыпную — кто в стороны, пытаясь укрыться за фонарными столбами и углами зданий, кто на землю, падая в снег и закрывая головы руками, кто к выходам, давя друг друга в панике.

Четверо жандармов бросились к Хлебникову, прикрывая его телами, выстраиваясь живым щитом. Ещё двое выхватили револьверы, целясь в толпу, пытаясь определить источник стрельбы. Остальные рассредоточились, прикрывая подходы.

Кто-то из офицеров кричал в рупор, голос срывался на истерические ноты:

— Стрелок! Стрелок в толпе! Взять его!

Не просто стрелок. Если ему удалось пробить защитные магические барьеры, то это был стрелок с артефактными пулями. Такими же, какими убили моего праправнука.

В вестибюле тоже началась паника. Люди шарахнулись от окон, кто-то вскрикнул, женщина в углу закричала.

Я инстинктивно схватил Лену за руку и потянул от окна, прикрывая собой. Отец рядом тоже отшатнулся, поднял руку, призывая защитную магию земли. Штиль прикрыл меня и Лену собой, оценивая углы обстрела, рассчитывая траектории.

Гвардейцы мгновенно оттеснили нас к стене и выстроились живым щитом вокруг нас.

— Все на пол! — рявкнул командир группы «Астрея». — Немедленно!

Мы упали. Вокруг был хаос. Люди кричали, бежали, давили друг друга, пытаясь найти укрытие. Адвокаты, секунду назад такие важные и уверенные, ползли к стенам.

Снаружи гремели выстрелы. Жандармы кричали команды, перекрывая друг друга:

— Оцепить периметр!

— Лекарей! Срочно лекарей к раненому!

— Маги! Поднять барьеры!

Я приподнял голову от пола, пытаясь разглядеть что-то через окно.

Жандармы окружили Хлебникова плотным кольцом из тел. Видны только их спины в тёмно-зелёных шинелях. Кровь растекалась по ступеням широкой лужей — алая, слишком яркая на ослепительно-белом снегу.

Вдали, в толпе, метнулась фигура в тёмном пальто. Бежала прочь, расталкивая людей локтями, пробиваясь сквозь давку. Полицейские бросились за ним, сбивая зевак с ног.

— Держать его! Не дать уйти! Стрелок в сером пальто!

— За мной! Группа перехвата!

Фигура метнулась влево, скрылась за углом соседнего здания. Служивые бросились следом.

В вестибюле появился офицер жандармерии — молодой, лет двадцати семи, запыхавшийся, с красными от напряжения щеками и расстёгнутым воротником мундира. Волосы растрепались, фуражка съехала набок.

— Всех в здание! Немедленно! — заорал он срывающимся голосом. — Это распоряжение начальника охраны! Всех внутрь, сейчас же! Закрыть двери!

Штиль схватил отца за руку, практически поднял с пола одним движением. Сила у него была нечеловеческая — видимо, усилена артефактами. Гвардейцы подняли Лену, придержали под локти — она едва стояла на ногах и тряслась от ужаса. Я помог Данилевскому.

Толпа давила со всех сторон, все рвались внутрь, подальше от стрельбы.

Двери захлопнулись с грохотом, отдавшимся под сводами. Жандармы задвинули массивный засов.

— Хлебников убит⁈

— Кто стрелял⁈

Я подошёл к ближайшему окну, выходящему на другую сторону здания, но откуда просматривались ступени. Снаружи жандармы всё ещё окружали Хлебникова плотным кольцом. Несколько человек в белых халатах — лекари — пробирались через оцепление, толкая перед собой носилки.

Волкова уже затолкали обратно в фургон. Дверь захлопнулась, замок щёлкнул.

Лена стояла рядом со мной и дрожала так сильно, что зубы стучали.

— Саша… — прошептала она, и голос прерывался. — Что происходит?

Я обнял её за плечи, прижал к себе.

— Кажется, кто-то очень не хочет, чтобы Хлебников заговорил.

Данилевский вытер платком лоб. Даже невозмутимый адвокат, видевший за свою карьеру всякое, был потрясён.

— Это… это беспрецедентно, — пробормотал он. — За тридцать лет практики я не видел ничего подобного.

Появился судебный пристав — пожилой человек лет шестидесяти в форменном мундире с золотым шитьём и орденскими планками на груди.

— Господа! — Он поднял руку, привлекая внимание. — Господа, прошу тишины!

Шум стих не сразу. Люди продолжали говорить, спорить, возмущаться. Пристав сорвался на крик:

— Всем тихо!

Наконец, гул затих. Все повернулись к нему, ожидая объяснений.

— Заседание по делу Волкова-Хлебникова откладывается! — объявил пристав официальным тоном, но голос дрожал. — Всем организованно покинуть здание! Распоряжение советника Бенкендорфа! Заседание откладывается до выяснения всех обстоятельств и восстановления порядка! Всем покинуть здание через служебные выходы! Организованно, по группам, под охраной жандармов!

Он развернулся и зашагал прочь, не отвечая на сыпавшиеся со всех сторон вопросы.

Началась суматоха. Люди возмущались, спорили, требовали разъяснений, но жандармы уже начали организованную эвакуацию.

К нам подошёл молодой офицер с золотыми погонами лейтенанта.

— Господа Фаберже? Прошу за мной. Служебный выход через западное крыло, сейчас подадут ваши машины.

Дома нас встретила перепуганная Лидия Павловна.

Она бросилась к нам, едва мы переступили порог. Обняла отца, потом меня, потом Лену, судорожно, отчаянно, словно проверяя, живы ли, не ранены ли. Руки дрожали так сильно, что она едва могла удержать нас.

— Господи, вы живы! Я видела по телевидению… — Её голос сорвался. — Показывали в прямом эфире… Стрельба, кровь… Я думала…

Она не договорила и всхлипнула, уткнувшись отцу в плечо. Василий Фридрихович обнял её.

— Всё хорошо, Лида. Мы все целы, никто, кроме Хлебникова, не пострадал. Не волнуйся, милая.

Мы прошли в гостиную. Устало, тяжело, словно после многочасового марш-броска. Марья Ивановна тут же засуетилась, принесла липовый чай, коньяк, сладости — всё, что, по её мнению, могло успокоить расшатанные нервы.

Отец сидел мрачный, смотрел в окно невидящим взглядом. Пальцы медленно постукивали по подлокотнику кресла — нервная привычка, проявлявшаяся только в моменты сильного стресса.

В моём кармане завибрировал телефон. Я взглянул на экран — звонил Денис.

— Саша, как вы там?

— Все целы, уже дома. Что у вас там?

— Хаос полный, — Денис говорил быстро, чеканя слова. — Хлебников ранен. Работают лучшие лекари-маги и хирурги. Вызвали даже придворного лекаря Боткина.

— Выживет? — спросил я, и сам не понял, чего именно хочу услышать в ответ.

— Предварительно — да. Но кто ж его знает…

Я закрыл глаза, прислонился лбом к холодному стеклу, переваривая информацию.

— Стрелка поймали?

— Да. — Денис помолчал секунду. — Некий Марцинкевич, вроде бы работал на одном из заводов Хлебникова. Сразу признался. Заявил, что действовал по личным мотивам. Хлебников разорил его семью три года назад — завод закрыли, рабочих выбросили на улицу без компенсаций. Он, якобы, узнал о суде из новостей и решил отомстить…

Я нахмурился.

— Сам-то в это веришь?

— Не особо, — отозвался Денис. — Почти уверен, что подставной. Полагаю, кто-то хотел убрать Хлебникова до суда. Или, если не убрать, то хотя бы сорвать процесс, отложить на неопределённый срок…

Я потёр переносицу, чувствуя, как наливается тяжестью голова.

— Вопрос — кому это выгодно?

— Вопрос на миллион рублей, — вздохнул Денис. — Сыскное отделение вовсю работает. Трепов лично взял дело под контроль, подключил лучших следователей. Будут допрашивать этого Марцинкевича с пристрастием.

— Значит, всё откладывается. Опять.

Мы помолчали. За окном падал снег — медленно, лениво, безразлично к человеческим драмам.

— Да. Главное — вас не задело. Береги себя и семью, — сказал Денис наконец, и в голосе чувствовалась искренняя тревога. — Угроза никуда не делась. А Лена… Сильно испугалась?

— Сильно, но уже в порядке.

Мы попрощались. Я убрал телефон и повернулся к семье.

Они смотрели на меня вопросительно, ожидая новостей. Я пересказал разговор, не упуская деталей.

Отец слушал, хмурясь всё сильнее. Когда я закончил, он медленно кивнул.

— Подставной стрелок с заранее приготовленной легендой? — пробормотал он. — Интересно, специально хотели сорвать процесс или и намеревались убить?

— Сложно сказать, — ответил я. — Но пули были артефактные, а это редкий товар. И простой слесарь сам бы их не достал. В любом случае Хлебникову теперь дали передышку, а процесс затягивается.

Лена дрожащими пальцами обхватила чашку и посмотрела на меня.

— А вдруг следующими будем мы?

Вечер тянулся бесконечно долго, словно время застряло в вязкой патоке.

Новости по телевидению только и говорили о покушении, прерывая обычные программы экстренными выпусками.

Официальное сообщение от Министерства внутренних дел пришло в восемь вечера: «Павел Иванович Хлебников прооперирован в госпитале Министерства. Пули извлечены успешно. Состояние тяжёлое, но стабильное. Жизни вне опасности.»

Семья поужинала молча. Аппетита ни у кого не было, но мать настояла — нужно поддерживать силы.

После ужина все разошлись по комнатам. Отец в мастерскую — работа всегда помогала ему отвлечься, упорядочить мысли. Лена к себе — сказала, что хочет отдохнуть, но я знал, что пошла разговаривать с Денисом.

Я поднялся к себе в кабинет.

Попытался работать — просматривал документы, отвечал на накопившиеся письма, планировал дела на следующую неделю. Но мысли постоянно ускользали не туда.

Без четверти одиннадцать телефон завибрировал на столе — снова неизвестный номер.

Я включил запись на диктофоне привычным движением и ответил:

— Слушаю.

Хриплый голос. Знакомый. Искажённый электронным фильтром, но узнаваемый.

— Как вам сегодняшнее представление, Александр Васильевич?

В голосе слышалось торжество, злорадство, почти ликование.

— Впечатляющее шоу, не правда ли? — продолжал голос. — Настоящий театр. И это только начало, поверьте мне. Вы сделали свой выбор, Александр Васильевич. Отказались от нашего предложения. И теперь за это ответят те, кто вам дорог.

Связь резко оборвалась. Я стоял, глядя на потемневший экран.

На кого они намекали?

Кто-то из семьи? Лена? Мать? Отец? Алла? Или даже Денис? Да хоть Марья Ивановна — домоправительница давно стала нам родной.

Я всё ещё держал телефон в руках, когда экран снова вспыхнул. Высветилось имя Аллы Самойловой, и я немедленно снял трубку.

— Слушаю, Алла Михайловна.

На заднем фоне слышался какой-то грохот, топот и отрывистые крики.

— Александр Васильевич, это Алла! — Она говорила быстро, задыхаясь, слова сливались в сплошной поток. — Я дома, на Елагином. На нас только что напали!