Месть артефактора

Глава 27

Утро выдалось тихим.

Я сидел в мастерской на первом этаже, проверяя финальную версию электронной презентации. Двадцать пять слайдов. Картинки рендера проекта — чёткие, контрастные, каждая чешуйка отчётливо читалась. Технические характеристики, смета, культурная экспертиза профессора Ремизова…

Я прогнал анимацию переходов — плавно, без рывков. Текст был вычитан в третий раз — ни одной опечатки. Изображения выверены по цвету. Всё идеально.

Памятуя о безопасности, презентацию я сохранил на три флешки — основная, резервная, запасная. Две убрал в сейф, одну — в нагрудный карман пиджака. Паранойя — мой верный друг, которого я кормлю ежедневно и которому иногда совершенно справедливо обязан жизнью.

В мастерской шла обычная работа. Воронин что-то доводил у верстака — мерное шкрр-шкрр напильника. Егоров проверял инструменты, раскладывая их с той болезненной педантичностью, которая отличает настоящего мастера от всех остальных. До презентации — три дня. А мастера уже сгорали от предвкушения и нетерпения.

Дверь мастерской распахнулась так, будто за ней был пожар. Влетел Холмский — запыхавшийся, раскрасневшийся от мороза, в расстёгнутом пальто. Снег таял на плечах, шарф размотался.

Воронин поднял голову от верстака:

— Николай, что случилось?

— Всё в порядке, Иван Степанович, — Холмский махнул рукой, не останавливаясь. — Всё в полном порядке.

Он подошёл ко мне — почти бегом, едва не опрокинув стул. Я поднял взгляд от ноутбука.

— Николай, ты сделал то, о чём я просил?

Холмский кивнул — энергично, как болванчик на торпеде его машины.

— Да, Александр Васильевич. Сделал. — Он перевёл дух и расстегнул наконец пальто. — Доставил пакет и положил в почтовый ящик офиса Бертельса, как вы и просили.

Я закрыл ноутбук.

— Хорошо. Спасибо, Николай.

Холмский помолчал, но было видно, что его распирало от любопытства. Наконец, ученик не выдержал:

— Могу я спросить… что было в пакете?

Я посмотрел на него. Холмский прошёл со мной долгий путь — от робкого стажёра до человека, которому я доверял серьёзные поручения. Он заслужил знать.

— Флешка. С полным проектом Бертельса — тем самым, который мы удалили накануне.

Холмский моргнул. Потом ещё раз. На лице отразилась работа мысли, напоминающая переключение передач в старом автомобиле — с характерным скрежетом.

— Вы… вы вернули ему проект?

— Именно.

Холмский явно пытался совместить в голове два факта: мы потратили два часа на уничтожение всех цифровых следов проекта Бертельса — и следующим утром вернули ему всё обратно. С его точки зрения, это выглядело примерно так же логично, как поджечь дом и тут же вызвать пожарных.

— Месть, Николай, не в том, чтобы уничтожить конкурента, — сказал я. — Месть — в том, чтобы преподать урок. Бертельс проснулся сегодня утром и обнаружил, что результат трёх недель его работы исчез. Отовсюду. Представь себе его утро.

Холмский представил. По лицу было видно, что картина получилась впечатляющая.

— Несколько часов он прожил в этом кошмаре, — продолжил я. — Метался, проверял, звонил, потел. А теперь, когда он в полном отчаянии, — открывает почтовый ящик и находит пакет.

В пакете вместе с флешкой лежала записка лишь с одной фразой: «Больше никакой грязной игры, почтенный Грандмастер».

— Вы показали ему, что можете уничтожить его работу… но не стали, — выдохнул Холмский.

— Я показал, что контролирую ситуацию. Что мог стереть всё — и он бы никогда не восстановил проект за три дня. Но вернул. Потому что я не Хлебников. И не Бертельс. Дезинформация через Яшу — справедливая плата за его шпионаж. Удаление и возврат — урок. Теперь Бертельс знает: я могу достать его где угодно и когда угодно, но не буду, если он играет честно.

Холмский задумался.

— Вы думаете, он поймёт?

— Обязательно. Бертельс не дурак.

А ещё я не хотел побеждать благодаря саботажу. Победить должен достойнейший, а не хитрейший. Это вопрос чести, особенно для мастеров нашего круга. А честь — единственное, что нельзя купить на аукционе.

— Что дальше, Александр Васильевич?

— Финальная подготовка. Через три дня — презентация в Зимнем дворце. Макет готов, презентация готова, но нужно проверить костюм, отрепетировать с отцом речь, подготовить ответы на вопросы комиссии. И убедиться, что макет надёжно упакован для транспортировки.

— Я готов помочь с чем угодно.

— Знаю, Николай. Ценю.

Холмский ушёл — тихо, не отвлекая мастеров. Я вернулся к ноутбуку, но смотрел не на экран, а на стену перед собой.

Бертельс получил урок. Хлебников получил могилу. Волков получил рудники.

Теперь — только вперёд. Честная борьба. И пусть победит лучший.

К Зимнему дворцу мы подъехали в двух машинах. В первой — я со Штилем и кейс с макетом, упакованный так, что ему не повредил бы и артиллерийский обстрел. Во второй — отец, Холмский и запасная флешка с презентацией.

Зимний дворец… Тысяча четыреста шестнадцать комнат, четыреста шестьдесят тысяч квадратных метров, три века имперского величия. Бело-зелёный фасад с золочёными деталями вырастал на фоне серого январского неба. Дворцовая площадь, Александровская колонна, лёгкий снег — всё это я видел сотни раз, но каждый раз оно впечатляло.

В прошлой жизни я бывал здесь не раз. Приносил готовые заказы, обсуждал проекты, даже пил чай с императрицей. Полтора века назад эти коридоры были мне знакомы, как собственная мастерская. Сейчас я входил сюда заново — не как Пётр Карл Фаберже, придворный ювелир, а как Александр Васильевич Фаберже, мастер шестого ранга, молодой наследник, которому ещё предстоит доказать, что его имя — не пустой звук.

У входа стояли гвардейцы в парадной форме.

Я протянул конверт с официальным приглашением от Министерства Императорского двора. Гвардеец сверился со списком.

— Василий Фридрихович Фаберже, участник конкурса, с мастерами.

— Прошу на проверку.

Кейс с макетом проверили осторожно — открыли, заглянули, закрыли, просветили артефактами и рентгеном. Подозрений он не вызвал, а нас обыскали тщательно, но с почтением. Вскоре путь дальше был чист.

Холмский нёс кейс обеими руками — бережно, как младенца. Я отвечал за техническую часть и на всякий случай взял ноутбук.

Мы шли по коридорам с высокими потолками и лепниной. Портреты императоров смотрели со стен снисходительно и чуть свысока. Позолоченные рамы, хрустальные люстры, окна с видом на свинцовую январскую Неву…

Слуги в ливреях указывали путь:

— Зал презентаций — третья дверь налево, прошу вас.

По дороге нам встретился пожилой мастер с густой седой бородой и двумя помощниками, тащившими кейс внушительных размеров. Он увидел отца и остановился.

— Василий Фридрихович! Давно не виделись.

— Григорий Осипович, — отец пожал ему руку. — Рад видеть вас в добром здравии.

Григорий Осипович Осипов, старый Грандмастер девятого ранга. Легенда ювелирного дела и наш главный конкурент.

Они обменялись короткими любезностями — оба понимали, что соперники, но выказывать неуважение к коллеге, с которым знаком много лет, ни один не стал бы.

Мы вошли в зал презентаций.

Помещение было рассчитано на пятьдесят-шестьдесят человек — не огромное, но внушительное. Высокие окна выходили на Дворцовую площадь — январский свет, приглушённый облаками, ложился на паркет бледными полосами. Противоположная стена была задрапирована тёмно-синим бархатом, перед которым установили большой мультимедийный экран — современный, плоский, странно контрастирующий с барочной лепниной потолка.

Под экраном расположился стол для демонстрации макетов, пока пустой. Справа — резная деревянная трибуна с микрофоном. Напротив — длинный стол для комиссии: семь кресел, графины с водой, блокноты.

Слева от входа — девять столиков для участников, каждый с табличкой. Я нашёл наш: «№ 9 — В. Ф. Фаберже».

Холмский аккуратно поставил кейс под столик, а я осмотрелся, изучая конкурентов.

Столик номер один — Осипов. Грандмастер сидел с закрытыми глазами, сложив руки на животе, и то ли медитировал, то ли дремал. С ним двое помощников и короб, в котором, судя по размерам, мог поместиться небольшой автомобиль.

Номер два — Жан-Батист Дюваль. Придворный ювелир императрицы, грандмастер восьмого ранга. Элегантный француз в дорогом костюме, с ухоженной бородкой и аристократическими манерами. Сейчас он тихо разговаривал с молодым помощником. Кейс перед ним был средних размеров, но изящный — как и всё, что делал Дюваль.

Номер три — Юрий Александрович Бельский. Грандмастер восьмого ранга, специалист по боевым артефактам, поставщик Военного министерства. Военная выправка, короткая стрижка, взгляд человека, который привык командовать. Пришёл один, без помощников. Кейс у него был компактный, металлический, чем-то похожий на армейский контейнер.

Номер четыре — Никита Павлович Милюков. Грандмастер восьмого ранга, мастер микроскопической работы. Очки с толстыми стёклами, лупа на золотой цепочке. Знаменит часами и миниатюрами — его механические работы продавались за бешеные деньги. С помощником они в третий раз открывали и закрывали кейс — проверяли что-то, видимое только им.

Номер пять… Николай Евгеньевич Бертельс.

Я задержал на нём взгляд. От прежнего гонора не осталось и следа. Тот Бертельс, который смотрел свысока на экзаменах, который придирался к каждой мелочи, который ходил по Гильдии хозяином, — исчез. Вместо него сидел человек, получивший послание. Тише воды, ниже травы.

Урок усвоен. Хорошо.

Номер шесть — Пётр Иванович Сазонов. Лет сорока, самый молодой мастер восьмого ранга. Амбициозный, из московской купеческой семьи. Он прибыл с тремя помощниками, которые нервно охраняли здоровенный кейс, — явно компенсировал недостаток опыта энтузиазмом и количеством ассистентов.

Номер семь — Михаил Степанович Хлебников, дальний родственник покойного Павла Ивановича Хлебникова. Выглядел мастер угрюмо, взгляда моего избегал. Понятно — после приговора магнату все Хлебниковы стали нерукопожатными. Участвовал, видимо, чтобы доказать, что не все Хлебниковы — преступники. Благородное намерение, хоть и обречённое. Сам факт того, что его допустили до участия в конкурсе, уже был удивителен.

Номер восемь — Владимир Карлович фон Дервиз. Грандмастер восьмого ранга, немец, работающий в России двадцать лет. Спокойный, методичный, с тем выражением лица, которое бывает у людей, уверенных в собственной компетенции. С помощником — тоже немцем.

И мы. Нас оставили на десерт.

Девять мастеров. Девять проектов.

Вскоре начали прибывать члены комиссии. Семеро в парадных мундирах и при орденах рассаживались за длинным столом, переговариваясь вполголоса. За ними — зрители: придворные, представители Министерства Императорского двора, несколько членов Гильдии в качестве наблюдателей. Человек тридцать. Гвардейцы караулили у дверей.

Ровно в десять к трибуне подошёл председатель комиссии.

Князь Александр Николаевич Оболенский, обер-гофмаршал Императорского двора. Около шестидесяти, высокий, представительный, с седыми усами и орденом святого Александра Невского на груди.

— Господа участники, — хорошо поставленным голосом произнёс он. — Уважаемые гости.

Зал мгновенно замолчал.

— От имени Его Императорского Величества приветствую вас на смотре проектов императорского конкурса. Цель конкурса, как вам известно, — создать достойный подарок для императора Поднебесной к его летнему государственному визиту. Позвольте представить вам членов конкурсной комиссии.

Оболенский начал называть имена. Каждый вставал, кивал залу.

Граф Шереметев — министр Императорского двора. Барон Корф — обер-церемониймейстер, специалист по дипломатическому протоколу. Толстой — вице-президент Академии художеств, известный знаток искусств. Григорович — главный хранитель Императорского Эрмитажа, эксперт по артефактам. Танеев — представитель Министерства иностранных дел, специалист по китайской культуре.

И последний. Лю Вэньцзе — советник посольства Китая в России. Элегантный мужчина лет пятидесяти, в традиционном ципао. Спокойное лицо, внимательные глаза. Именно он будет оценивать, насколько проекты соответствуют китайской традиции.

Оболенский завершил представление и перешёл к правилам.

— Каждый участник представит свой проект в соответствии с присвоенным проекту номером. Пять минут устного выступления, демонстрация макета. Показ электронной презентации — до десяти минут. Вопросы комиссии — до пяти минут. Общее время на участника — не более двадцати минут.

Он обвёл зал взглядом.

— После всех презентаций комиссия удалится на совещание. Решение о допуске проектов на второй этап будет объявлено сегодня вечером, в восемнадцать ноль-ноль.

Оболенский выпрямился, и голос его приобрёл ту торжественную ноту, которая отличает официальные объявления от всего остального:

— Именем Его Императорского Величества объявляю смотр проектов императорского конкурса открытым!

Зал замер.

Все взгляды обратились к столику номер один. Григорий Осипович Осипов открыл глаза — медленно, будто просыпался от столетнего сна. Поднялся, расправил плечи и пошёл к трибуне — неторопливо, с достоинством человека, которому незачем торопиться.

Его помощники подняли кейс и понесли к столу для демонстрации. Кейс был тяжёлый — помощники едва тащили его вдвоём.

— Слово предоставляется Грандмастеру девятого ранга Григорию Осиповичу Осипову, — объявил Оболенский.

Осипов встал у трибуны и положил руки на перила. Посмотрел на комиссию спокойными глазами человека, который видел в своей жизни всё и давно перестал волноваться по пустякам.

Помощники поставили кейс на стол и потянулись к замкам. Крышка начала подниматься…

Все в зале подались вперёд. Началось.

Дорогие читатели!

Третий том истории о Фаберже завершён. Благодарю вас за внимание к этой книге и надеюсь, что история вам нравится.

Четвёртый том уже ждёт вас здесь: https://author.today/work/555585