Месть артефактора

Глава 26

Дорога от здания суда до дома на Большой Морской заняла двадцать минут. Двадцать минут, за которые дышать стало чуть легче.

Лена откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Штиль вёл машину, вторая — с родителями — следовала за нами.

— Наконец-то, — тихо сказала сестра. — Наконец-то всё закончилось…

Голос был усталый, но в нём звучало то особое облегчение, которое бывает, когда снимаешь тяжёлый рюкзак после долгого перехода. Ещё не радость — просто отсутствие боли.

Я смотрел в окно. Зимний Петербург проплывал мимо — серое небо, снег на крышах, фонари вдоль набережной. Долгая война. Пилин, Хлебников, Волков. Нападения, диверсии, пожар, суд. Месяцы, когда каждый день начинался с вопроса «что ещё они придумают?» и заканчивался планированием обороны.

Но мы выстояли. Семья Фаберже — выстояла.

— Саша, — Лена открыла глаза, — ты веришь, что всё правда кончилось?

Я повернулся к ней.

— Эта глава — да. Но впереди императорский конкурс.

— Презентация уже через неделю, — кивнула она. — Ты готов?

— Почти. Осталось довести до ума макет и доделать электронную презентацию.

— Александр Васильевич, какие планы на вечер? — спросил Штиль, не отрываясь от руля.

— Отпраздновать. Семья заслужила.

Марья Ивановна со своими девицами встречали нас в прихожей.

— Ну как⁈ Осудили⁈

Василий Фридрихович вошёл за нами с выражением лица, какое бывает у полководцев после победной битвы.

— Пожизненная ссылка Волкову. И полная конфискация имущества у Хлебникова. Марья Ивановна, сударушка моя, закатывайте пир! Будем отмечать.

Домоправительница перекрестилась:

— Слава Отцу небесному! Справедливость восторжествовала!

И тут же бросилась на кухню:

— Мы мигом стол накроем! Всё готово, только разогреть! Гусь с утра в печи томится! Эй, девицы, чего клювом щёлкаете? А ну за мной!

Мы прошли в гостиную. Мать сняла шляпку и устало опустилась в кресло. На её лице играла та тихая улыбка, которой я не видел очень давно. Отец налил ей воды и присел рядом на подлокотник.

Лена обняла мать, уткнувшись лицом ей в плечо. Целебный изумруд тихо мерцал на груди женщины в такт биению её сердца.

— Мама, мы победили. Понимаешь? Победили!

Лидия Павловна погладила дочь по волосам.

— Я знала, девочка моя. Всегда знала, что так будет. С тех пор, как наша семья воссоединилась, я знала…

Я вышел в коридор и набрал Дениса.

— Приезжай к семи. Отпразднуем.

— Уже выехал, — голос друга звучал бодро. — Заеду в Елисеевский, возьму игристого.

— Бери лучшее.

— Обижаешь!

К семи вечера стол был накрыт так, словно Марья Ивановна готовилась к этому дню всю жизнь. Запечённый гусь с яблоками и черносливом — золотистая корочка, от одного вида которой хотелось жить. Осетрина под сливочным соусом. Три вида изысканных салатов. Пироги, расстегаи с рыбой. Десерт обещался позже, и я даже боялся представить, что наши кухарки придумали на этот раз…

Денис прибыл с тремя бутылками «Вдовы» и корзиной экзотических фруктов. В парадной форме, с орденом на груди — тоже, видимо, чувствовал торжественность момента.

Мы расселись за столом. Отец встал с бокалом. Игристое дразнило золотыми пузырьками в хрустале.

— За справедливость, — сказал он. Голос дрогнул, но выправился. — За семью. За тех, кто не оставил нас в трудную минуту.

— За победу!

За ужином Денис рассказывал кулуарные новости.

— Коллеги из Министерства говорят, что дело Хлебникова будут изучать как образец борьбы с коррупцией. Уже составляют методическое пособие для следователей.

— А что с Куткиным? — спросила Лена. — Его же сняли с должности?

— Отправили в почётную ссылку. — Денис невесело усмехнулся. — Повезло, что не посадили.

Атмосфера была лёгкой — впервые за долгие месяцы. Мы говорили, смеялись, вспоминали. Не о плохом — о смешном. Как Василий в первый раз увидел модульный браслет и назвал его «штамповкой для бедняков». Как Лена организовала переезд в Левашово за одну ночь. Как Семёнову каждый вечер звонила жена с одним и тем же вопросом о премии.

В половине девятого раздался звонок в дверь.

Марья Ивановна пошла открывать и вернулась с выражением лица, которое обычно бывает у людей при встрече с призраками.

— Там… Графиня, барин. Самойлова…

Семья переглянулась. Денис едва не подавился шампанским. Лена спрятала улыбку за салфеткой.

— Я встречу, — сказал я и поднялся.

В холл вошла Алла — в элегантном зимнем пальто, шапке с меховой отделкой, с большой корзиной в руках. Щёки раскраснелись от мороза, глаза сияли.

— Простите, что без предупреждения, — сказала она, ставя корзину на столик. — Услышала новости и не смогла не приехать. Вот итальянские деликатесы, привезла из последней поездки…

Но мне не было дела до корзины. Мы смотрели друг на друга так, словно не виделись сотню лет.

— Я очень рад, что вы заехали, Алла Михайловна, — улыбнулся я и помог девушке снять пальто.

Она покраснела ещё сильнее.

— И я… Знали бы вы, чего мне стоило выбраться сюда.

Я проводил гостью в зал. Лидия Павловна поднялась и протянула руку:

— Ваше сиятельство! Как любезно с вашей стороны. Прошу, присоединяйтесь к нашей трапезе.

Василий жестом пригласил сесть. Алла устроилась рядом со мной — естественно, как будто именно здесь ей и было место. Денис и Лена обменялись взглядами — из тех, что означают «я же говорил».

Слуга тут же принёс приборы, а Денис налил графине игристого.

— За победу дома Фаберже, — провозгласил он.

Вечер потёк дальше — теплее, уютнее. Алла расспрашивала о суде, о подробностях приговора, искренне радовалась каждой детали. Мать оттаяла — разговорилась с графиней о каких-то светских знакомых, нашла общих родственников в третьем колене. Лена обсуждала с ней маркетинговые планы. Отец благодушно кивал, подливая себе шампанское.

— Александр, — Алла повернулась ко мне. — Через четыре дня презентация проекта?

— Да. Вовсю готовимся.

— Я буду болеть за вас.

Она сказала это просто, без жеманства. И в этой простоте было больше, чем во всех торжественных тостах за весь вечер.

За четыре дня до презентации гостиная дачи напоминала ставку командования.

Рабочая группа уже собралась в гостиной. За полторы недели бывшая дворянская комната окончательно превратилась в мастерскую — стеллажи с инструментами вдоль стен, лампы на гибких кронштейнах, компьютеры на отдельном столе. В центре, на специальном постаменте из дерева и бархата, стоял макет, накрытый белой тканью.

Я обвёл взглядом группу. Холмский, Воронин, Егоров, Лебедев. Художники — Пётр Константинович и Илья Андреевич. Проектировщики Андрей и Игорь. Все выглядели усталыми, но в глазах горел тот особый блеск, который бывает у людей, закончивших большое дело.

— Вы почти десять дней работали не покладая рук, — сказал я. — Пришло время увидеть результат.

Пётр Константинович подошёл к постаменту и одним плавным движением снял ткань.

Я замолчал. На несколько секунд просто замолчал.

Макет Драконьего яйца стояло перед нами во всём своём великолепии.

Двадцать пять сантиметров высотой, идеальной формы — и каждый миллиметр поверхности покрыт чешуёй. Тысячи мелких чешуек, каждая вылеплена и наклеена вручную, покрашена серебряной краской, имитирующей металл. Девять типов — от крупных у основания до мельчайших на вершине, с плавным, почти неуловимым переходом.

Каждая чешуйка инкрустирована кристаллом, имитирующим самоцвет. Зелёные — изумруды. Синие — сапфиры. Красные — рубины. Прозрачные — алмазы. Фиолетовые, с тем самым хамелеоновым переливом — александриты. И сотни средних камней всех оттенков, заполняющих промежутки. Общее впечатление — радужное мерцание, переливающееся при малейшем движении света. Как чешуя настоящего дракона, если бы драконы существовали.

Я начал обходить макет. Медленно, внимательно, профессиональным взглядом ювелира.

Работа филигранная. Переходы между типами чешуек плавные, без видимых стыков. Инкрустация ровная — ни один страз не выбивается из общего рисунка. Цветовой баланс идеальный: четыре стихии представлены равномерно, александриты создают акценты в ключевых точках.

Но яйцо — лишь холст. Главное — дракон.

Золотой пятипалый дракон обвивал яйцо от основания к вершине. Пятнадцать сантиметров чешуйчатого, когтистого, зубастого великолепия. Краска с металлическим блеском ложилась идеально, создавая иллюзию настоящего золота.

Я наклонился ближе, рассматривая голову. Морда выразительная — не злобная, а величественная. Глаза из крупных красных стразов, имитирующих рубины, горели внутренним огнём. Зубы из мельчайших белых кристаллов. Грива развевалась назад, создавая иллюзию движения, полёта. Хвост закручивался спиралью вокруг нижней части яйца — каждая чешуйка на хвосте прорисована отдельно.

И жемчужина. В пасти дракона покоилась жемчужина мудрости — крупная белая бусина, покрытая перламутровым лаком. Два сантиметра идеальной сферы, переливающейся в свете. Символ просветления, императорской мудрости.

— Пётр Константинович три дня лепил одну голову, — негромко сказал Воронин.

— Видно, — ответил я. — Выражение живое. Дракон как настоящий.

Основание — три яруса стилизованных облаков в традиционном китайском стиле, золотые, с завитками, символизирующими небо. Они создавали ощущение, что яйцо парит в воздухе, поддерживаемое небесными силами. А по краям облаков — мелкие стразы, завершающие композицию.

— Основание делали последним, — сказал Холмский. — Андрей рассчитал баланс, чтобы макет был устойчивым при любом наклоне стола.

Я проверил — слегка качнул постамент. Макет не шелохнулся. Стоял, как приклеенный. Молодец Андрей.

Я трижды обошёл вокруг постамента, каждый раз замечая новые детали. Вот здесь переход от зелёного к синему особенно удачен, вот тут чешуйки на брюхе дракона чуть крупнее, чем на спине, — анатомически верно. Вот тут облака переплетаются с хвостом — красиво, органично.

Я достал планшет с фотографиями оригинальных эскизов и начал сверять. Форма яйца — соответствует. Количество типов чешуек — девять, соответствует. Дракон пятипалый, восходящая поза — соответствует. Жемчужина в пасти — соответствует. Облака-основание — соответствует. Ни одного отклонения.

Я убрал планшет и повернулся к группе.

— Господа, — сказал я. — Это шедевр.

Они выдохнули. Все разом — как один организм. Воронин расправил плечи, Егоров позволил себе скупую улыбку. Пётр Константинович покраснел до кончиков ушей. Лебедев неожиданно хлопнул Холмского по спине так, что тот чуть не упал.

— Вы не просто старались, — продолжил я. — Вы создали произведение искусства. Когда настоящее яйцо будет готово — в серебре, золоте, платине, с настоящими самоцветами — оно станет одним из лучших творений дома Фаберже. А начало положили вы. Здесь, на этой даче.

— Что дальше, Александр Васильевич? — спросил Егоров.

— Заслуженный отдых, господа, — улыбнулся я. — И премия, которую супруга Семёнова так ждёт.

Через четыре дня узнаем, достаточно ли этого для победы.

Штиль ждал у ворот дачи. Я забрался в машину, и мы покатили обратно в Петербург — по тёмной загородной дороге, мимо заснеженного леса и редких деревенских огней.

— Куда, Александр Васильевич? — спросил Штиль.

— На Обводный канал. В «Астрей».

Он скосил глаза:

— Так поздно?

— Хеймдаль работает круглосуточно. И то, что я собираюсь сделать, лучше делать поздно ночью.

Штиль кивнул и больше вопросов не задавал. За что я его и ценил.

Бертельс. Николай Евгеньевич Бертельс, Грандмастер восьмого ранга, почётный член Гильдии, придворный ювелир. Человек, подкупивший моего подмастерье. Почти две недели он работал над своим проектом — императорский дворец из драгоценных металлов и камней. Работал, не подозревая, что я знаю каждый его шаг, каждый файл, каждую строчку расчётов.

Сто сорок лет в заточении научили меня терпению и умению выждать идеальный момент. И не зря.

Мы подъехали на Обводный около полуночи. Охранник у входа узнал меня, пропустил без вопросов. Мы спустились в подвал, в технический отдел.

Хеймдаль сидел за четырьмя мониторами в окружении россыпи пустых банок из-под энергетика. Выглядел бодрым — впрочем, он всегда выглядел так, будто для него время суток было условностью, не заслуживающей внимания.

— О, Александр Васильевич! — Он обернулся, блеснув очками. — Не ожидал вас так поздно. Хотя, учитывая вашу историю визитов, должен был ожидать…

Я поставил перед ним ещё одну банку энергетика.

— Артём Викторович, мне нужна твоя помощь.

Хеймдаль тут же открыл подарок и подвинул ко мне второй стул.

— Слушаю.

— Помнишь доступ к компьютеру Бертельса?

— Разумеется. Троян активен и здоров. Живёт себе, никого не беспокоит. Могу подключиться в любой момент.

— Тогда подключайся.

Хеймдаль развернулся к клавиатуре. Пальцы забегали, и вскоре на экране замелькали строки кода, окна подключения.

— Вошёл, — сообщил он через минуту. — Компьютер Бертельса включён, последняя активность зарегистрирована… полчаса назад.

Хеймдаль вывел на экран удалённый рабочий стол. Хаос иконок стал ещё гуще, чем три недели назад. Открыто окно браузера — сайт Гильдии артефакторов.

— Открой папку с проектом, — попросил я.

Хеймдаль нашёл её: «Имп_конкурс_проект_финал». Внутри — десятки файлов. Эскизы императорского дворца в Пекине — ещё более детализированные, чем в прошлый раз. Чертежи конструкции, расчёты артефактных контуров. Смета — пятьдесят восемь тысяч рублей. График работ. Презентация — двадцать пять слайдов.

— Открой презентацию, — попросил я.

Хеймдаль открыл. Я просмотрел — слайд за слайдом. Надо отдать Бертельсу должное: работа была серьёзная. Красивая, амбициозная.

Но мог ли этот дворец победить дракона? Вряд ли. Наш проект был другим — более живым, более дерзким, более символичным. Дворец — это архитектура. Драконье яйцо — это чистая магия.

Я оторвал взгляд от слайдов.

— Артём, удали всё.

Хеймдаль повернулся ко мне. За стёклами очков мелькнуло удивление.

— Серьёзно?

— Абсолютно.

— Удалить проект с компьютера?

— С компьютера, с серверов, из облачных хранилищ. И всё, что связано с этим проектом.

Хеймдаль снял очки, протёр их краем рубашки — жест, который я уже научился распознавать как признак серьёзных размышлений.

— Это… серьёзное вмешательство, Александр Васильевич.

— Бертельс нарушил правила первым. Подкупил моего мастера, пытался украсть информацию и получить конкурентное преимущество шпионажем. И он за это ответит.

Хеймдаль надел очки обратно.

— Понял. Но это займёт время. Нужно найти все копии…

— Я не тороплюсь.

Хеймдаль развернулся к клавиатуре и приступил к работе. Методично, как сапёр.

Папка «Имп_конкурс_проект_финал» на рабочем столе — удалена. Корзина — очищена безвозвратно. Поиск по всему компьютеру: «дворец», «конкурс», «императорский» — ещё несколько файлов в разных папках. Старые версии, черновики, забытые копии. Всё в корзину. Корзина — в небытие.

— Локальный компьютер чист, — доложил Хеймдаль. — Теперь серверы.

Бертельс оказался не совсем безнадёжен в плане цифровой гигиены — хранил резервные копии на домашнем сервере. Правда, пароль от сервера был «nikolai1965». Хеймдаль даже не стал комментировать — просто вошёл, нашёл папку «Backup_Проект» и стёр.

Затем пошли облачные хранилища. Бертельс синхронизировал туда презентацию — видимо, для доступа с разных устройств. Хеймдаль вычистил файлы отовсюду. Потом — электронная почта. Сервер его фирмы — копия презентации в общей папке. Удалена.

Наконец, Хеймдаль откинулся на спинку кресла, размял пальцы.

— Готово. Всё удалено.

— Проверь ещё раз.

Хеймдаль проверил. Каждый источник, каждое хранилище, каждый уголок цифрового мира Бертельса.

— Подтверждаю. Проект Николая Евгеньевича Бертельса больше не существует в цифровом виде. Нигде.

Я встал.

— Отличная работа, Артём.

Хеймдаль допил энергетик, смял банку и точным броском отправил её в мусорную корзину.

— Наверняка он обнаружит масштаб катастрофы только утром, — усмехнулся он. ≈ Паника будет эпической.

— У него целых четыре дня до презентации. Пусть побегает. Я же не изверг — дал ему шанс, не снёс всё в последний день…

— А если у него есть бумажные копии? Эскизы, чертежи?

— Наверняка, — кивнул я. — Бертельс — ювелир старой школы, бумагу уважает. Но без электронной презентации, без рендеров, без детальных расчётов и смет его шансы падают резко. Плюс психологический удар. Человек просыпается утром — а вся работа исчезла. Это не просто потеря файлов. Это потеря контроля. Потеря уверенности в собственной безопасности. Такое выбивает из колеи даже крепких людей. А Бертельс — натура нервная. Пусть теперь попляшет.

Хемдаль поправил очки на носу.

— Что ж, Александр Васильевич, ссориться с вами опасно…

— Я лишь отвечаю на удар. Спасибо, Хеймдаль. Я у вас в долгу.

— Всегда рад помочь, — откликнулся он. — Заходите ещё.

Мы со Штилем поднялись из подвала, вышли на улицу. Ночной воздух обжёг лёгкие — мороз крепчал. Штиль молча открыл дверь машины.

— Теперь точно домой, — сказал я, садясь.

Машина тронулась.

Бертельс получил по заслугам. Хотел играть грязно — получил ответ. Не поджог, не нападение, не мёртвый камень в подушку. Элегантный, точечный, хирургический удар. Око за око, информация за информацию.

Через четыре дня — презентация. Драконье яйцо против того, что останется от имперского дворца.

Мне нравились наши шансы.