Месть артефактора

Глава 4

Без десяти одиннадцать мы с Леной и Холмским подъехали к дворцу Шуваловой на Фонтанке. Швейцар в ливрее распахнул дверь с таким торжественным видом, будто мы прибыли на коронацию.

— Николай, запомни. Шувалова — дама своеобразная. Не обращайся к ней и не встревай в разговор, пока она сама не задаст тебе вопрос, — инструктировал я, пока мы выгружали футляры. — Лена, ты протоколируешь все замечания и делаешь фотофиксацию. Графиня придирчива, так что каждую мелочь нужно записывать.

— Конечно, — кивнула сестра, проверяя заряд камеры.

Холмский осторожно взял два футляра — в них лежала свадебная парюра, над которой отец и мастера корпели несколько недель. Если графиня останется довольна, получим не только гонорар, но и репутацию среди высшей аристократии. А если нет… Что ж, тогда и мой план пойдёт прахом.

Дворецкий Анри провёл нас в малую гостиную — хотя «малой» её можно было назвать только по дворцовым меркам. Три окна до потолка, паркет с инкрустацией, мебель красного дерева, портреты предков в золочёных рамах. Графы и графини смотрели с холстов с тем особым выражением превосходства, которое вырабатывается поколениями безнаказанности.

— Её сиятельство сейчас спустится, — сообщил слуга и бесшумно исчез.

Мы пока что расставили футляры на столе, открыв каждый для удобства заказчицы. Лена достала планшет и создала новый документ, Холмский нервно поправил галстук.

Наконец, дверь распахнулась.

Графиня вошла с такой энергией, что в её почтенном возрасте легко можно было усомниться. Прямая спина, быстрая походка, острый взгляд серых глаз. Даже вечная трость чеканила по паркету бодрый ритм. Выглядела старуха так, словно могла одним взглядом лишить дара речи нахала или вдохновить гения.

— А, молодые Фаберже, — произнесла она вместо приветствия. — Надеюсь, вы принесли не извинения за задержку, а саму работу?

Я поклонился.

— Работу, ваше сиятельство. И даже на две недели раньше срока.

— Ох, чудеса! — Графиня театрально всплеснула руками. — Мастера научились укладываться в сроки. Покажите же, что там у вас.

Холмский открыл первый футляр. Диадема лежала на бархатной подушке — золото и платина переплетались в изящном узоре виноградных лоз, алмазы сияли холодным светом, розовые топазы и шпинель играли острыми гранями. Работа отца и старших мастеров.

Графиня взяла лорнет и наклонилась ближе, внимательно изучая работу. Молчание затягивалось. Лена замерла с камерой. Холмский держал футляр с каменным лицом, но я заметил, как побелели костяшки его пальцев.

— Ммм… — наконец протянула Шувалова. — Изящно. Виноградная лоза — символ плодородия, правильный выбор для свадьбы. Работа тонкая, камни подобраны идеально…

Она повернула диадему, и свет скользнул по граням самоцветов.

— Идеально подойдёт к цвету волос невесты. — Она изучила крепления и даже потянула один из крапанов. — Закрепка надёжная?

— Платиновые крапаны, шестикратное усиление, — заверил я. — Камни не выпадут, даже если диадему уронить на каменный пол.

— Хорошо, — одобрительно кивнула графиня и отложила диадему.

Холмский передал следующий футляр. Колье выполнили в виде золотой цепи с подвесками виноградных гроздей. Центральный акцент — фамильный рубин в восемь карат, в окружении алмазов и розовых топазов. Полная гармония с диадемой.

Шувалова осмотрела колье так же тщательно.

— Отлично, — графиня положила футляр с колье на стол. — Теперь серьги. Вы учли мои пожелания?

— Разумеется, ваше сиятельство, — ответил я.

Холмский открыл следующий футляр перед графиней.

Это были длинные серьги с каскадными подвесками, повторяющими мотив лоз.

— Невесте они будут к лицу, — заметила Шувалова. — Подчеркнут линию шеи. Удобные?

— Да, ваше сиятельство, — ответил я. — Проверяли на моей сестре. Лёгкие, не давят на мочку.

Лена кивнула в подтверждение. Шувалова тем временем утвердила браслет и два кольца.

Мужская часть пошла быстрее. Запонки с сапфирами — «строго, без излишеств, подойдёт для парадного фрака». Булавка для галстука с алмазом — «классика, хорошо». Перстень с рубином графиня даже примерила на свой палец, хотя он был явно мужского размера.

— Массивный, но элегантный. Жениху понравится.

Она опустилась в кресло и отложила лорнет.

— В целом, молодой Фаберже, работа достойная. Ваша семья не утратила мастерства. — Она прищурилась. — Но есть пара мелочей.

Вот оно. Так и знал, что будет придираться. Впрочем, без этого Шувалова не была бы собой.

— У колье застёжка туговата. Невеста сама не справится, понадобится помощь горничной. А я хочу, чтобы она могла сама снять и застегнуть мой подарок. Можно чуть ослабить?

— Ослабим на пол-оборота пружины, — сказал я. — Будет легче. Но в надёжности замок не потеряет.

— Вот и всё, — кивнула графиня. — Остальное безупречно. Доработаете — и можете доставлять к свадьбе. Не подведите меня.

Лена составила протокол на планшете, зачитала вслух для подтверждения, затем распечатала документ на портативном принтере. Шувалова размашисто подписала протокол осмотра, я тоже поставил подпись. Один экземпляр оставался графине, второй — нам.

Бюрократия — штука нужная, но в работе с клиентами вещь незаменимая. Особенно когда заказ тянет на многие десятки тысяч рублей.

— Ну что ж, господа, — графиня поднялась. — Работа хорошая. Я довольна.

Итак, первый этап прошёл успешно. Шуваловой явно понравился заказ, и старуха пребывала в благоприятном расположении духа. Я кивком велел Холмскому упаковывать изделия, пока Лена возилась с документами.

— Ваше сиятельство, могу я попросить пару минут наедине? — Спросил я. — Есть личный вопрос.

Графиня подняла бровь.

— Личный? Интригующе, молодой Фаберже. Хорошо.

Дверь за Леной и Холмским закрылась. Графиня жестом пригласила меня сесть в кресло у камина, сама устроилась напротив.

— Итак, молодой Фаберже, — Шувалова сложила руки на коленях. — Какой вопрос вас тревожит?

Я не стал ходить вокруг да около.

— Это касается нашей бывшей дачи в Левашово.

Графиня усмехнулась.

— А, та самая многострадальная дача… Я слышала, на аукционе её купил некто таинственный под номером тридцать один. Обошёл и вас, и Хлебникова.

Я удивился.

— Выходит, вы и за этим следили?

Шувалова хитро прищурилась.

— Молодой человек, я в курсе всего, что происходит в высшем свете. Особенно когда речь идёт о громких скандалах. Хлебников, кстати, сейчас сидит в Петропавловской крепости. Как вам эта новость?

— Справедливость восторжествовала, — сдержанно ответил я.

— Справедливость… — Шувалова хмыкнула. — Редкая гостья в нашем мире. Но приятная, когда заглядывает на огонёк. Ну так что с дачей? Не томите старуху.

— После аукциона со мной связался новый владелец, — начал я. — И предложил продать дачу нам.

Графиня удивлённо приподняла бровь.

— Благородный жест. Редкость в наше меркантильное время. И сколько же он хочет?

— Двести тысяч рублей.

— Недёшево. Хотя, учитывая, что он купил за ту же сумму… Значит, без наценки. Действительно, благородство. Или расчёт на что-то иное. — Она пристально на меня посмотрела. — Но у вас, полагаю, нет таких денег?

— Именно, ваше сиятельство. Мы только начали восстанавливаться после кризиса. Бизнес идёт хорошо, заказы есть, но у нас есть только половина необходимых средств. Остальное вложено в производство.

— Понятно, — Шувалова кивнула. — И вы, судя по всему, желаете взять их в долг у меня?

— Надеюсь на ваше милосердие и ссуду в размере ста тысяч рублей на пять лет под залог фамильного яйца Фаберже с возможностью досрочного погашения, — я выложил условия одним махом.

Шувалова задумалась. Она долго смотрела в огонь камина, сухие пальцы в артефактных перстнях медленно барабанили по подлокотнику. Я ждал, не прерывая её размышлений.

— Фамильное яйцо… — наконец произнесла она. — Работа вашего прапрадеда Петра Карла Фаберже. Реликвия, которая недавно вернулась в вашу семью после долгих скитаний? И вы готовы заложить её?

— Да, — ответил я твёрдо. — Потому что я уверен, что отдам вам эти деньги.

Шувалова повернулась ко мне.

— Пять лет в моём возрасте — это серьёзный срок, молодой человек. Мне восемьдесят два. Кто знает, доживу ли я до конца этого срока?

— Ваше сиятельство, вы в прекрасной форме. Да и артефакты, как я вижу, эффективно работают.

Она отмахнулась.

— Не льстите. Когда тебе за восемьдесят, каждый день — это подарок, а не данность. Но именно поэтому хочу видеть, как молодые таланты растут, а не чахнут под грузом долгов и несправедливости.

Графиня встала, подхватила трость и прошлась по комнате.

— Сто тысяч рублей под залог вашего фамильного яйца… На пять лет. — Она повернулась ко мне. — Яйцо стоит дороже, вы смогли бы набить ему цену на аукционе…. Так что залог более чем надёжный. Но дело не в залоге. Дело в том, верю ли я в вас.

Я молча смотрел на графиню, ожидая решения.

— Вы спасли моего племянника Эдуарда на экзамене, — продолжила она. — Не побоялись рискнуть собой ради человека, который вас же и вызывал на дуэль. Вы создали эксклюзивный браслет для меня, честно выбрав лучшие камни из моей коллекции, хотя могли схитрить и взять нужный изумруд для умирающей матери. Это говорит о вашей честности. Вы выстояли против Хлебникова — могущественного врага с огромными связями. Это говорит о вашем мужестве.

Она смотрела на меня, не моргая, так долго, что мне даже стало немного не по себе.

— Я верю в вас, Александр Васильевич. И верю в вашу семью, — заключила Шувалова.

— Благодарю, ваше сиятельство. Какие условия вас устроят?

— Сто тысяч рублей на пять лет под залог вашего фамильного яйца. Процентная ставка — восемь процентов в год. Возможность досрочного погашения без штрафов и пеней.

— Согласен, ваше сиятельство.

— Не благодарите раньше времени, — усмехнулась Шувалова. — Я поручу это дело своему поверенному. Он составит договор, оформит залог по всем правилам. Через неделю всё будет готово. Деньги переведу сразу после подписания.

— Благодарю. Это очень много значит для моей семьи.

Шувалова отмахнулась.

— Вернёте деньги вовремя — тогда и поблагодарите. А пока вы просто хороший должник с надёжным залогом. Впрочем, я бы не стала давать в долг такую сумму, не будучи уверенной, что мне её вернут. У вас большое будущее, молодой Фаберже.

Старуха взглянула на дверь, давая понять, что разговор окончен.

— Кстати, о будущем. Вы помните о моём приглашении на бал?

— Да, ваше сиятельство.

— Отлично. Жду вас и вашу сестру. Главное — не опаздывайте. Я не терплю непунктуальности. А теперь идите. Доработайте парюру и привезите к свадьбе. Не подведите меня, Александр Васильевич.

Машина остановилась у дома на Большой Морской. Лена и Холмский вышли, забрав футляры с парюрой.

— Передай отцу замечания, — сказал я Лене через открытое окно. — Николай, помоги ему с доработками.

— Хорошо, — кивнула сестра. — А ты куда?

— В «Англетер».

Лена нахмурилась.

— Будь осторожен.

— Со мной Штиль и два гвардейца, — усмехнулся я. — Я и так уже как в крепости.

Лену это не особенно успокоило, но сестра кивнула и направилась к подъезду вместе с Холмским. Я дождался, пока они зашли внутрь, потом велел водителю:

— Поехали.

Машина тронулась. Я откинулся на сиденье, посмотрел на своих спутников. Справа — Штиль, как всегда молчаливый, в чёрном костюме, взгляд настороженный. В машине позади нас — два императорских гвардейца. Сегодня меня конвоировали Ефрейторы Волков и Кузнецов.

Честно говоря, охрана раздражала. Невозможно даже спокойно пройтись по городу. Всегда кто-то рядом, наблюдает, сопровождает, оценивает обстановку. Даже в туалет провожали.

С другой стороны — живой и под охраной лучше, чем мёртвый и свободный. Прагматизм против гордости. Пока я выбирал прагматизм.

Машина остановилась у «Англетера». Швейцар распахнул дверь с профессиональной улыбкой. Мы вышли — я, Штиль и оба гвардейца.

Консьерж за стойкой — тот самый, что принимал меня в прошлый раз — узнал и вежливо кивнул. Я подошёл, достал из кармана карточку с номером 012.

— Добрый день. Могу ли я увидеть Константина Филипповича?

Консьерж взял карточку, изучил, как будто видел впервые, хотя прекрасно знал, что это пропуск к хозяину.

— Одну минуту, господин Фаберже. Уточню.

Он исчез в служебном помещении за стойкой. Я оглядел холл. Несколько гостей сидели в глубоких креслах — читали газеты, пили кофе, вели негромкие беседы. В отеле царила атмосфера уверенности и безмятежного спокойствия. Никто не обращал на нас внимания.

Консьерж вернулся через пару минут.

— Константин Филиппович на месте и готов вас принять. Прошу за мной, Александр Васильевич.

Он вышел из-за стойки и повёл нас по коридору. Мы дошли до знакомой двери с табличкой «Ротонда». Я повернулся к гвардейцам.

— Господа, прошу вас подождать здесь. Разговор будет приватным.

Кузнецов нахмурился.

— Господин Фаберже, наш приказ — сопровождать вас повсюду.

— Понимаю, — кивнул я. — Но человек, с которым я встречаюсь, не потерпит присутствия посторонних. Это конфиденциальная беседа.

Волков шагнул вперёд.

— Мы не можем вас оставить без защиты…

— Поверьте, господа, здесь уровень безопасности не ниже, чем в Зимнем, — улыбнулся я. — Владелец этого заведения очень дорожит спокойствием.

Кузнецов сомневался. Переглянулся с Волковым. Видимо, прикидывал, насколько серьёзно нарушение инструкции.

— Но…

— Господа, я ценю вашу преданность долгу. Искренне. Но сейчас прошу остаться за дверью. Если что-то случится, вы сразу же услышите.

Гвардейцы снова переглянулись. Наконец, Кузнецов нехотя кивнул:

— Но при малейшем подозрительном звуке — врываемся.

— Договорились, — улыбнулся я.

Консьерж открыл дверь «Ротонды», пропуская меня в штаб Дяди Кости. Штиль остался в коридоре вместе с гвардейцами.

«Ротонда» встретила меня знакомым уютом — круглый кабинет с панорамными окнами, из которых открывался вид на заснеженный город.

За массивным столом из карельской берёзы сидел Дядя Костя. Перед ним стояли открытый ноутбук последней модели, чашка кофе, несколько папок с документами.

Увидев меня, он поднялся с широкой улыбкой:

— Александр Васильевич! Какой приятный сюрприз! Ваш визит неожиданный, но очень приятный, — Дядя Костя жестом указал на кресло напротив. — Садитесь, прошу.

Я устроился в мягком кресле. Дядя Костя тут же придвинул ко мне турку с кофе и взял с подноса вторую чашку.

— Кофе? Чай? Или что покрепче?

— От вашего кофе невозможно отказаться, — улыбнулся я.

Хозяин разлил кофе по чашкам, и по комнате разнёсся густой аромат. Дядя Костя поднял свою чашку в подобии тоста:

— Позвольте поздравить вас с успехами по делу Хлебникова. Арест обоих — и Хлебникова, и Волкова. Громкое дело. Вся империя только об этом и говорит. Газеты пишут, в салонах обсуждают, на биржах ставки делают — сколько лет дадут.

Я сдержанно кивнул:

— Спасибо. Хотя дело ещё далеко от завершения. Суд будет долгим.

Дядя Костя усмехнулся.

— Ну, с такими доказательствами и свидетелями, которые сыплются как из рога изобилия, исход предрешён. Хлебников получит свою каторгу, если доживёт до приговора…

Он сделал ещё глоток кофе и поднял глаза на меня.

— Кстати, как ваше здоровье? Наслышан о ваших приключениях на Пороховых. Взрыв, перестрелка, спасение журналиста… Говорят, вы там чуть не погибли.

— Чувствую себя хорошо, — ответил я. — Обошлось лёгкими ушибами и ожогами. Ничего серьёзного.

— Везунчик вы, Александр Васильевич, — Дядя Костя покачал головой. — Судьба точно вас бережёт. Не каждому так везёт — попасть под взрыв и выйти целым.

Он откинулся в кресле, закрыл крышку ноутбука и убрал его в сторону.

— Но полагаю, вы пришли не за комплиментами и поздравлениями. Что привело вас ко мне?

Я поставил чашку на стол.

— Дача в Левашово.

Дядя Костя заметно оживился. Глаза блеснули интересом.

— А! Вот оно что. Я ждал этого разговора. — Он наклонился вперёд, сложил руки на столе. — Ну что, Александр Васильевич? Что решила ваша семья?

Я выдержал паузу. Посмотрел в окно — опять валил снег.

— Мы обсудили ваше предложение. Долго думали, взвешивали все за и против. Увы, Константин Филиппович, моя семья не готова расстаться с фамильным яйцом.

Дядя Костя поднял бровь, но не прервал молчания.

— Яйцо лишь недавно вернулось в нашу семью, — продолжил я. — Почти на полвека оно было для нас потеряно, скиталось по аукционам, переходило из рук в руки. Мы выкупили его в Цюрихе и пережили из-за него многое — слишком многое. Для нас это не просто артефакт и не просто дорогая вещь. Это символ возрождения семьи.

Дядя Костя медленно кивнул.

— Понимаю, — спокойно ответил авторитет. — Семейные реликвии — дело святое. Особенно когда за ними стоит такая история.

Но в глазах промелькнуло разочарование. Лёгкое, но я заметил.

— Однако я пришёл не с пустыми руками. — Я наклонился вперёд. — У меня есть встречное предложение.

Дядя Костя прищурился:

— Интересно. Продолжайте.

— Я предлагаю выкупить дачу за двести тысяч рублей наличными.

Дядя Костя молчал и смотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Лицо застыло — невозможно было прочитать, о чём он думал.

— Я понимаю, что это не тот вариант, который вы хотели, — продолжил я. — Яйцо — уникальная вещь, историческая ценность мирового уровня. Но надеюсь, что двести тысяч наличными тоже имеют свою ценность.

Дядя Костя медленно, очень медленно встал, отвернулся от меня и отошёл к камину. Остановился перед огнём, положил руку на каминную полку.

Он долго молчал. В комнате было слышно только потрескивание дров в камине. Но торопить Дядю Костю было бы ошибкой.

— Признаюсь, Александр Васильевич, я разочарован вашим решением. — Он обернулся ко мне. — Я до последнего надеялся, что нам с вами удастся договориться…