Мир против нас

Глава 11

ХАОС

– Дрянная история.

Неужели этот ублюдок действительно способен помочь? Гадая, не дал ли маху в очередной раз, связавшись с Томом вместо того, чтобы проломить ему голову, Глеб вертел в руках мертвый мобильный и искоса посматривал на бывшего приятеля, в задумчивости бродившего от стола к стене и обратно.

Дерьмо.

Хаос ловил себя на мысли, что ничем путным их шаткое союзничество с Томом не закончится, и даже зная об этом наперед, он тупо хватается за любую соломинку, лишь бы оказаться хоть немного ближе к Вере. Любым способом. Хоть с помощью Кости, хоть через пособничество самого дьявола, что в принципе одно и то же. Плевать, кто будет составлять ему компанию в поисках, главное, чтобы от этого был хоть какой-то толк.

Время неумолимо бежит вперед, а он так и топчется на месте…

Глеб старался не думать о том, что сейчас происходит с Верой, но эти мысли сами собой заполняли голову, подпитывая тревогу образными визуальными представлениями. Как наяву перед глазами всплывало досконально выученное фото жуткого дома и его Вера, стоящая у двери в длинном платье с таким видом, точно это ее жилище, и она в нем хозяйка. Или Вера, но уже в окружении бездушных каменных стен, в плену стягивающих руки и ноги железных цепей, изможденная, отчаянно взывающая к нему с криками о помощи. Совершенно полярные образы… они сводили Глеба с ума.

– Хорошенько тряхнем любительницу тайн, попробуем выяснить, зачем ей понадобилось копаться в давней истории, и почему ее так заинтересовала твоя девчонка, – предложил Том, выводя Глеба из череды беспокойных мыслей.

– Кто она такая?

– Я же говорил, студентка-несмышленыш. Учится в школе МВД, но ее рьяное желание влезть в такое дерьмо не слишком похоже на домашнее задание, как думаешь?

– Б**, на хрена я тебя вообще слушаю? Может, эта твоя девка нам вообще не в масть, – вымученно протянул Глеб, качая головой. – Допустим, прочла она пару заметок в какой-нибудь древней газетенке, и из профессионального интереса решила узнать, как разрулилось то дело.

– Может. А о Верочке откуда пронюхала? Единственную выжившую свидетельницу тщательно скрывали от любопытной общественности, сам Владимир Анисимов лично приложил к этому руку.

Нахмурившись, Глеб вынужден был признать правоту Тома.

– Имя ее помнишь?

– Сафонова, Альбина. Отчество не знаю, но что-то мне подсказывает, что большого кипиша с этим не будет.

– Точняк, – Глеб кивнул, доставая телефон и открывая книгу контактов. Напряг одного из имеющихся в наличии умельцев, назвав тому имя и фамилию девчонки, прибавив, что информация ему нужна срочно.

Стоя в некотором отдалении, Том с едва заметной ухмылкой наблюдал за переговорами Хаоса.

– Тяжело без парнишки приходится? – поддел, когда тот сбросил вызов.

– На твоем месте я бы не испытывал судьбу.

– Да ладно, скоро паренек совсем оклемается и вернется в строй.

– Засохни уже, а? – не выдержал Глеб, всего на секунду оторвав взгляд от светящегося экрана телефона.

Показательно разведя руками, Том сделал еще круг по комнате, приблизился к окну и пару минут стоял молча, таращась куда-то за стекло. На улице снова комьями валил мокрый снег.

– Давай прокатимся к тому месту с фотки? – предложил внезапно, вновь обернувшись к Глебу. И хотя подобная идея не раз посещала самого Хаоса, теперь, когда ее озвучил Том, все это стало казаться глупым и бесперспективным.

– Душняк, – отмахнулся Глеб.

– Не скажи. Если верить криминальным сводкам, такие чокнутые придурки, как наш парень, по большей части всегда возвращаются к месту своих подвигов. Не слишком дальновидно и уж точно не умно, но их туда как магнитом тянет, хочется вновь испытать те же будоражащие кровь ощущения, да и вообще… вспомнить былое, – Костя хмыкнул.

Поколебавшись какое-то время, Глеб нехотя кивнул, крутанулся в кресле, придвигаясь ближе к компьютеру, парой нажатий вывел машину из режима ожидания и, склонившись к системнику, подсоединил в разъем флешку с информацией, перекачанной из файлов Максима Щёлокова. Невольно заинтересовавшись безмолвными действиями бывшего друга, Том подошел ближе и посмотрел на экран монитора через плечо Хаоса. Черный текст на белом Wordовском фоне. Слегка подавшись вперед, чтобы лучше видеть, Костя пробежался глазами по строчкам, быстро въезжая, что тут к чему.

– Адрес есть?

– Смотрю, – буркнул Глеб, шевельнув подвисающей мышкой.

– Адреса нет, – спустя пару минут подытожил Том, распрямляя спину.

– Есть приблизительный ориентир, – не согласился Хаос, вернув щелчком мыши предыдущую страницу Wordа. – В районе Михайловского, видишь, Том? Что у нас там?

– Пустырь, – скривился Костя.

– Со стороны объездной на несколько километров тянется лес. Слишком приметное место, там ежедневно двигается куча тачек. А тут указано, что дом было хорошо видно со стороны проселочной дороги.

– Большая зона, – Том в задумчивости поскреб заросший подбородок. – Там есть дорога, которой пользуются редкие местные любители почесать пузо своему корыту, городские туда не суются, предпочитают более цивилизованные пути.

– Удобно, а? – Глеб вновь покрутился в кресле.

– Придется искать тачку и ехать туда, смотреть уже на месте.

– Значит, поедем.

Вырубив компьютер, Глеб поднялся и без лишних слов направился к выходу из квартиры.

ВЕРА

В себя я пришла только для того, чтобы стихийно возжелать собственной смерти – все кости, большие и маленькие, будто пропустили через дробилку, боль оглушала, лишая возможности даже пошевелиться. Но вскоре я с некоторым изумлением поняла, что, вопреки страшным мыслям, могу осторожно двигать рукой. Страх смерти в очередной раз потушила стремительная жажда жизни; мое постоянное спасение, по значимости недалеко ушедшее от проклятия. Даже обессиленная, разбитая, изломанная бесконечными ударами злого рока, я продолжала цепляться за свою жалкую жизнь, готовая отстаивать свое право на существование даже с предсмертным хрипом. Это не имело ничего общего с моими реальными желаниями. Это было заложено в меня самой природой. Распахнув слезящиеся глаза, с пару минут я безмолвно таращилась на темное пятно сверху, не думая ни о чем, пока вдруг не сообразила, что не вижу проклятого люка.

Его… его не было!

От шока глаза мои округлились, а сердце подпрыгнуло к самому горлу и теперь оглушающе билось там, мучительно сжимаясь в состоянии повышенной тревоги. Я бы непременно вскочила, если б очередной приступ боли не согнул меня пополам, снова временно обездвижив.

Страдальчески морщась, я осторожно вдохнула, выдохнула, пошевелила рукой, другой… Левая. Что-то с левой рукой… скорее всего вывих, но возможен и перелом. Тотчас в голове пронеслись все недавние события, захватившие самый край моего угасающего сознания. Я вспомнила Альберта, то, как он в ярости столкнул меня вниз, крича что-то о предательстве и еще чем-то важном, но безвозвратно ускользнувшем. Я ничего не понимала, и, кажется, почти сразу потеряла сознание.

Но где же люк?

Еще одна попытка подняться вызвала стройную череду неутешительных выводов; ноги меня не слушаются, а все тело ужасно, просто невыносимо болит.

Я не чувствую себя целой.

На миг стало страшно, нестерпимо страшно. Но и это ощущение притупилось выступившим ему на смену холодным безразличием, граничащим с жаждой спасительной смерти. Мне вновь хотелось закрыть глаза, глотнуть больше воздуха, зная, что этот вдох будет последним, и положить конец своему никчемному существованию как среди людей, так и здесь, в опасной близости к самому реальному из всех возможных монстров.

Мой брат настоящее чудовище. Но всегда ли он был таким?

***

Мы были семьей, маленькой и не слишком счастливой. Женщина средних лет, мать-одиночка с двумя разновозрастными детьми – тихим прилежным мальчиком и неприметной девочкой, приходящимися друг другу единоутробными братом и сестрой. Мама, Альберт и я.

Мы жили в частном доме, огороженном от соседских участков невысоким забором. Иногда к нам приходили гости: мамина сестра тетя Ира, мамины коллеги по работе или же просто знакомые. В последних двух случаях мы с Альбертом обычно не появлялись дома, либо оседали каждый в своей комнате – Алик бесконечно зубрил уроки, он всегда был отличником, а я по обыкновению изводилась тоской, валялась поверх своей постели, слушая музыку, и думала о том, что когда-нибудь все непременно изменится. Постепенно мои мысли приобретали иной оттенок, оптимизм во мне угасал, пессимизм нарастал в обратной пропорциональности, сводя на нет все мои мечты, безжалостно круша наивные надежды скромной школьницы. Я без особого восторга относилась к такому явлению, как жизнь, плыла по течению, совсем не надеясь на призрачные чудеса, способные изменить ее к лучшему. В моих планах не было места пункту «повзрослеть». Мне казалось, я знаю о чертовой жизни куда больше любого из этих скучных замотанных взрослых с их старомодными взглядами, нудными беседами и бесконечными тупыми советами. День за днем я посещала осточертевшую мне школу, ни с кем там особо не сближаясь, затем возвращалась домой и забрасывала в угол рюкзак с домашними заданиями, пользуясь тем, что их выполнение все равно редко проверяют.

У меня не было абсолютно никакой цели, я самостоятельно загоняла себя в беспросветный тупик, даже не сознавая этого.

Альберт был другим. Брат ужасно хотел поступить в университет на бюджетное место, днями напролет зубрил ненавистные мне правила, запредельные длинные формулы, наизусть заучивал многосложные термины. Учителя в школе его любили, одноклассники – не признавали. Вряд ли дело было в его капитальной зацикленности на учебе; брат сам по себе был кротким, всегда скорее сторонился общения, чем желал попасть в компанию, хоть и – я видела – ощутимо страдал от отсутствия друзей в стенах школы.

Мы с ним об этом почти не разговаривали; кажется, Алик даже стыдился своего одиночества и того, что за столько лет одноклассники так и не признали его равным. Но пока брат не перешел в одиннадцатый класс, все еще было нормально. Настоящие проблемы, стихийно перетекшие в сущий беспросветный кошмар, начались с первых чисел сентября того неблагополучного года... Когда все стремительно и необратимо полетело к чертям.

В класс Альберта пришла новенькая, хорошенькая девочка, чья семья совсем недавно переехала в наш город. Красивая, манерная, с идеально ровной спиной и вздернутым кверху носиком, она прошествовала к партам и, оглядевшись, с видимой неохотой устроилась на единственном свободном месте – рядом со скрючившемся на первой парте невзрачным мальчиком-ботаником. Инстинктивно отодвинувшись к краю, Альберт немедленно уткнулся взглядом в свои неразборчивые записи, но, конечно, то и дело украдкой посматривал в сторону неожиданной соседки.

Девчонку же парень на соседнем стуле не заинтересовал – в свою очередь, она рассматривала свой новый класс, составляя, по-видимому, поверхностное мнение о каждом из ребят. Новенькая не была зажатой, и уже на следующей перемене ботаник услышал ее звонкий заливистый смех, как поощрение плоской и несмешной шуточки самого популярного парня в классе.

Альберт поджал губы, отвернувшись, схватил учебник и принялся бездумно шарить невидящим взглядом по страницам, однако мысли его не спешили переключаться на любимую учебу, сосредоточившись вокруг новенькой, и перед глазами, как назло, то и дело возникал ее призрачный образ. Со звонком девчонка покинула кружок одноклассников и вновь заняла место рядом с ним – то же самое повторялось каждую перемену, вплоть до окончания последнего урока.

За весь день она не сказала Альберту ни единого слова; ее имя – Лиза – он узнал только на следующее утро, и то совершенно случайно. Услышал, как ее окликнула одна из девчонок с задней парты.

Вечером того дня, показавшегося Альберту невыносимо долгим, он даже для неприметного человека был необычайно тих и задумчив, впрочем, еще не вполне осознавая причину такой перемены. Он даже подумать не мог, что этот день положил начало крупнейшему ответвлению, проделавшему путь в противоположном направлении от благополучного жизненного пути, нарисованного его сознанием на годы вперед.

Лиза смеялась с другими.

Ее смех непостижимым образом отличался от смеха остальных девчонок, казался ему чарующей музыкой, легкой, воздушной, неземной. Он научился безошибочно узнавать его, даже когда вместе с Лизой смеялась целая толпа.

Лиза завивала свои длинные темные волосы.

Тяжелые каштановые локоны мягко падали ему на грудь в каждом из последующих навязчивых сновидений, в которых она совсем не боялась подойти к отстраненному мальчику-ботанику так близко, напротив, всеми силами стремилась оказаться еще ближе, максимально сократить допустимую дистанцию.

Ее огромные кукольные глаза смотрели на мир с легким пренебрежением, точно она была уверена, что земной шарик создан лишь для вращения у ее стройных ног. Со временем Альберт научился интерпретировать пренебрежение в наивный восторг – ведь самая невероятная девушка на свете априори не может быть высокомерной стервой вроде тех, которые даже не замечают его за первой партой.

Он ослеп; больше не помогали любимые математические формулы, строгие числа разменялись местами с буквами, наука капитулировала, и лишь одно осталось неизменным – Лиза, ее чистый смех, взгляд, ненавязчивый запах цветочных духов, шлейфом ползущий за ней всюду, где бы она ни появлялась.

Однажды Альберт, с трудом преодолев свою нелюдимость и стеснительность, заявился в парфюмерный магазин и посредством нелегких вычитаний отыскал-таки название туалетной воды с очаровавшим его запахом, о чем никогда никому не рассказывал. Не смог бы. И только его младшая сестра, однажды без стука ворвавшись к нему комнату, увидела флакончик женских цветочных духов, случайно забытый братом на письменном столе.

Ему казалось, что Лиза нарочно ведет себя шумно с другими, зато, когда садится обратно на первую парту, забывает обо всех и смотрит именно на него, украдкой, как будто стараясь скрыть свой интерес из девичьего смущения. Альберт почти убедил себя в том, что не ошибается на этот счет, и одноклассница в самом деле обращает на пего особое внимание, выделяет его из круга других парней, мало чем отличающихся друг от друга, потому что понимает, насколько он не такой, как они.

И даже когда Альберт, забывшись, не отвел по обыкновению взгляд от ее нежного личика, обнаружив тем самым свой интерес, Лиза грубо буркнула:

- Ты чего, ботан?

Он по-прежнему трактовал ее слова, жесты, взгляды и действия в угоду своим желаниям.

Витал в углубившихся фантазиях об этой девчонке, впервые влюбившись по-настоящему, до полного помутнения рассудка, пока не узнал, что она встречается с парнем-выпускником, не слишком красивым, зато атлетически сложенным спортсменом, КМС по гиревому спорту. Это случайное открытие разбило иллюзорный мир тихого ботаника вдребезги.

И тут он нашел выход, придумав себе подходящую для Лизиного оправдания историю – она не может открыто обратить внимание на признанного классом изгоя, следовательно, гиревик – всего лишь неплохое прикрытие для поднятия рейтинга популярности девушки среди ее друзей. Такой парень, как Альберт, мог опустить ее статус в глазах одноклассников до самого низшего предела. Сделать отверженной и ее.

Странный одинокий мальчик, которому не с кем было поговорить по душам, вынужден был проводить сложнейшие психологические анализы наедине с самим собой. Альтер-эго, такое же неискушенное в вопросах личных дел, сознательно выискивало для своей материальной сущности самые неправдоподобные, но удачно ложащиеся на образ Лизы отговорки. Вдохновенно создавало поистине невероятные причины ее холодности, нередко перерастающей в откровенную грубость. И некому было указать Альберту правильный путь, подсказать, как себя вести и что делать – он был один, всегда, везде, неизменно один.

Просто – один.

Мама очень радовалась тому, что сын не доставляет ей никаких проблем, знай себе, зубрит что-то, сидя за учебниками в своей комнате. Ее подругам с детьми в этом плане повезло гораздо меньше – частые вызовы в школу к директору, мелкие хулиганства, шумные времяпрепровождения в компаниях, алкоголь и запрещенные вещества… А мне было плевать. Просто… ну, брат всегда вел себя так, показывая, что ему никто не нужен. Стихийные перемены происходили внутри него, внешне это был все тот же тихоня-ботаник, невыносимо скучный нудный зубрила, с которым у нас однозначно разнились взгляды на жизнь. Я не обращала на него ровным счетом никакого внимания. Мне было достаточно просто знать о его существовании за соседней стенкой.

Да, дома ему не приходилось маскироваться – вернувшись, он тихо прошмыгивал в свою комнату и становился невидимым; в школе же спрятаться было решительно невозможно. И понемногу одноклассники, ровно как и сама Лиза, начали замечать горящий взгляд обычно «тухлого» в этом смысле ботаника. Пошли слухи, порождающие ехидные смешки и издевки со стороны коллектива. Тем не менее, для ребят не происходило никаких фатальных перемен, а для Альберта сложившаяся ситуация усугублялась, становилась все более невыносимой. Вот только никто этого не понимал. Никто не чувствовал надвигающейся бури…

Он решился; дождавшись окончания последнего урока, сбивчиво предложил Лизе проводить ее до дома, на что девчонка сначала непонимающе выгнула бровь, затем посмотрела с неудовольствием, фыркнула пренебрежительно и настоятельно посоветовала «отцепиться». Еще несколько последующих суток Альберт считал этот день самым черным за всю свою непродолжительную жизнь, пока вскоре на пороге нашего дома не появился худосочный незнакомый мужчина с жидкой бороденкой, объявивший о том, что наша мама попала в аварию. Легковой автомобиль под управлением ее друга на приличной скорости влетел в машину, водитель которой рьяно пренебрегал всеми правилами дорожного движения, не заботясь ни о своей жизни, ни о тех, кому не повезет оказаться на его пути.

Мама умерла спустя несколько дней.

Тетя Ира выразила готовность забрать осиротевших детей сестры к себе, но тут вдруг Альберт отказался, мотивируя решение остаться в своем доме тем, что ему уже почти исполнилось восемнадцать. Тетя Ира не стала ломать комедию фальшивыми уговорами и отступила, согласившись с братом; в дальнейшем ее появления на пороге нашего дома ограничились примерно до одного раза в неделю или две. Что касается меня, то я осталась с Альбертом, хотя моего мнения никто и не спрашивал. Быть предоставленной самой себе казалось мне намного лучше, чем жить под присмотром родственницы… но по сути чужого человека.

А потом случился катарсис; на сей раз изменения коснулись всех без исключения, правда, тогда мало кто это действительно ощущал.

Одним из ничем не примечательных вечеров Альберт ввалился домой сумбурно и тяжело дыша, в грязном разорванном пальто, растрепанный, окровавленный. Трясущимися руками схватившись за дверной проем, он замер, низко опустив всклокоченную голову; в таком положении я нашла его, выйдя из своей комнаты на странный шум в прихожей.

Я недолго стояла в оцепенении – схватив брата за плечо, развернула к себе и в ужасе осмотрела его с головы до ног. Таким мне Алика никогда еще не приходилось видеть… Он таращился на меня мутным взглядом, в котором мне чудились застывшие слезы, и будто даже не узнавал; от этого становилось жутко, кровь банальнейшим образом застывала в венах, замедляя работу сердца. Я смотрела в глаза брата, улавливая в них страх и острую ненависть к самому себе, и мне будто незримым образом передавалась вся его боль, не физическая, а та, что на протяжении долгого времени безжалостно терзала его погрязшую в сомнениях душу.

Я еще ничего не знала, но моему неведению оставалось жить считанные минуты.

Я осторожно стирала кровь с его лица, обнажая свежие ссадины, то и дело промокая бинт в окрасившейся розовым воде, а Альберт, болезненно морщась, застывшим взглядом смотрел в грязно-белый потолок. Он то и дело вздрагивал, по-видимому, вновь и вновь проживая моменты своего недавнего унижения. Его глаза, замутненные не пролитыми слезами, горели незнакомым мне огнем ярости. Пальцы машинально сжимались в кулаки, разжимались, снова с силой сжимались. Его хватило ненадолго, и вскоре я оказалась посвященной во все подробности того, что случилось сегодня днем, едва в школе прозвенел звонок с последнего урока.

Лиза; конечно, Лиза.

На свое несчастье, Алик увидел ее в одиночестве и рискнул присоединиться, якобы им было по пути, но девчонка успела лишь рассмеяться ему в лицо, прежде чем на его плечо легла тяжелая рука ее парня, и сам гиревик возник перед ним с перекошенным хмурым лицом.

Это видели все, кто находился тогда вблизи школьного двора. Гиревика достало слепое обожание Альберта, ставшее предметом насмешек уже и его друзей, а тот, по-видимому, впервые в жизни решил пойти кому-то наперекор в попытке отстоять свои права. Лиза очаровательно смеялась, поощряя действия возлюбленного, и этот чарующий звук еще долго звучал в ушах пригвозденного к земле Альберта, пока его не сменили другие, уже не столь приятные и плохо различимые. Все терялось в отзвуках яркой боли, сковавшей нетренированное тело парня. Спятившая реальность стихийно окрасилась в экстремистский красный цвет, убивая невинный белый как вокруг, так и где-то внутри не знавшего жестокости мальчика. Белый исчез так быстро, словно его никогда не существовало.

А все остальные цвета сместил красный.

Прочно, надежно. Навсегда.

Вокруг злорадно смеялись, но среди множества голосов, слившихся в один противный монотонный гудящий звук, Альберт больше не слышал того звонкого, чистого смеха, пленившего его ум и распахнутую душу. А потом все смолкло, и вокруг повисла ужасающая тишина.

Было темно и очень-очень больно. Обида перемешивалась с яростью; вся эта ядерная смесь дико била прямо в искалеченный мозг. Кое-как разлепив ресницы, Альберт обнаружил себя в парке, расположенном напротив школы; видимо, гиревик и его приятели не хотели проблем и предпочли скрыть свою жертву от глаз учителей или просто участливых прохожих, перетащив избитого парня подальше от школьного двора.

Он не помнил, как смог добраться до дома.

И теперь, в полубессознательном состоянии изливая то, что мучило и терзало его долгое время, он плакал, роняя на мои колени крупные слезы, а я гладила его по голове, словно маленького, ощущая, как что-то прочное внутри меня рвалось на куски, причиняя невыразимую боль. В те минуты я как никогда чувствовала себя близкой ему, и мне было больно за него, за его унижение, растоптанные светлые чувства, точно так же, как было бы больно за себя, окажись я каким-либо непостижимым образом на его месте. Мне очень хотелось повернуть время вспять, вмешаться, помочь своему брату, до которого еще пару часов назад мне не было ровным счетом никакого дела.

Я даже представить не могла, как он все это переживает там, внутри себя.

В те минуты я была намного сильнее, чем он.

Утром, когда измотавшийся Алик спал, а я дремала, скрючившись в его ногах, начисто позабыв про школу и необходимость бежать на уроки, неожиданно явилась тетя Ира. Увидев разукрашенное лицо племянника, она тяжело вздохнула и посетовала на то, что ее сестра не застала дня, когда «эта беда не обошла стороной и ее беспроблемного сына». Все мальчишки дерутся, философски заметила тетя, намазывая на многочисленные раны племянника какую-то едкую субстанцию из продолговатого тюбика. Предложила сходить в школу и разобраться, но Альберт сумел ее остановить.

Известия о драке каким-то образом дошли до учителей, но скандала удалось избежать – несмотря на то, что свидетелями избиения стало много людей, никто так и не открыл рот. Гиревик, все же испугавшись возможных последствий, затаился, Лиза сказалась больной, а до Альберта добраться не смогли: по его же просьбе я отвечала всем звонящим справиться, что брат болеет. Это была почти правда.

Стояла зима.

Алик наотрез отказался переходить в другую школу. Учитывая, что учиться ему оставалось всего-навсего полгода, в этом действительно не было особого смысла, хотя как знать… Немного оклемавшись, он скрылся в своей прежней скорлупе тихого ботаника, и понемногу от него отстали; смешки и подначивания почти прекратились, стали редкими. Вскоре Алик вновь превратился в пустое место за первой партой. Казалось, все само собой забылось, сошло на нет, вернувшись на круги своя. Жизнь медленно текла своим чередом.

Вот только он ничего не забыл.

Он выжидал. Его ненависть, боль и злость, клокочущие внутри надежной скорлупы, распространялись на многих, но обрушились именно на Лизу.

От меня Альберт отдалился еще сильнее, и этому находилось разумное объяснение – я была нежеланным свидетелем его непозволительной слабости, а мужчины таких вещей не забывают.

Однажды, когда я вернулась домой из школы, Альберт вдруг возник на пороге моей комнаты, схватил меня за руку и, ничего не объясняя, потянул за собой. Усадил на заднее сиденье старой машины, принадлежавшей маме, не забыв предварительно завязать мне глаза, непривычно веселым голосом обещая устроить сюрприз. Он привез меня в место, очень скоро ставшее моим жутким домом, заставил спуститься в каменный колодец, где я впервые увидела вздорную красавицу Лизу; тогда она, правда, вовсе не показалась мне столь ослепительно красивой, как описывал ее брат. Неестественно бледная, с перекошенным, испачканным в чем-то лицом, жутко злая, она плевалась ядом и в меня, и в торжествующего Алика, щедро поливая дерьмом нас обоих. Я было шагнула к ней, чтобы как следует подкорректировать прическу нахальной девчонки, но брат удержал меня за руку и, смеясь, попросил не спешить.

Она была первой. И я ни разу не испытала жалости, когда смотрела на нее, со временем теряющую былые гонор и ярость, сквозь холодные прутья решетки. Мне нравилось наблюдать за ее превращением. Я находилась под влиянием того яркого впечатления, возникшего, когда Альберт, съежившись на моих коленях тщедушным котенком, жалко размазывал по щекам слезы, и не отпускавшего меня до самого момента, когда Лиза покинула каменный мешок и эту жизнь. Наверное, я воспринимала все происходящее, как игру в справедливое возмездие, до самого финиша не веря в серьезность, даже жестокость этой жуткой «забавы».

Я слишком поздно пришла в себя и все поняла…

Когда это произошло, я стала узницей каменного мешка.