Мир против нас

Новогодняя ночь

НОВОГОДНЯЯ НОЧЬ

« – Новогодняя ночь – это время, когда мы по-особенному осознаём, как мы все близки. И давайте поблагодарим друг друга за понимание и помощь, за любовь и заботу. В суете будней мы редко это делаем, но ведь именно поддержка близких и надёжность друзей всегда придают нам уверенность в себе, стремление отдать им больше, чем получили.

Желаю вам здоровья и счастья. Пусть в каждом доме будет много радости, в каждой семье царит согласие и благополучие. С Новым годом!»[1]

***

Отложив планшет, Максим Щёлоков усмехнулся и повертел в руках граненый стакан с яблочным соком, любезно выданный им медсестрой вместо изъятого виски. Наивная девушка пригрозила доложить о его поведении врачу, но пациента явно недооценила – разве станет профессиональный бунтовщик соблюдать пресловутый больничный режим, тем более в новогоднюю ночь? Подумав так, Макс отставил заменитель элитного поила на блеклую тумбочку, склонился над сумкой с вещами и, порывшись в содержимом, осторожно извлек оттуда бутылку Jack Daniel's, припасенную на самый крайний случай. Вот теперь яблочный сок вовсе не будет лишним.

Посмеиваясь без особого веселья, Макс живо наполнил жидкостью стакан за неимением другой посуды и добавил туда немного яблочного сока, деликатно оттенившего мягкий вкус напитка. Попробовал и сморщился. Вновь откинулся на подушку и потянулся за планшетом, на экране которого величественные Куранты отбивали последние секунды перед наступлением следующего года.

Где-то в коридоре нестройный хор больных, так же как он вынужденных провожать старый год вдали от родного дома, громко затянул обратный отсчет секундам.

Щёлоков задумчиво вытащил старую распечатанную фотку, на которой они были втроем – Глеб, Рита и он сам с правого края, не догадывающийся о том, что коварная подруга подставила ему коротенькие рожки. Теперь, глядя на единственный снимок, изображающий некогда устойчивую троицу бывших друзей, Макс с трудом улыбался, вновь оживляя в памяти забытые образы того давно минувшего дня. Приподняв одну бровь, Глеб нарочито хмуро взирал в прицел камеры. Рита в любимом красном платье, с причудливо завитыми светлыми волосами, весело смеялась, должно быть, представляя реакцию Макса, когда он увидит фотографию. Ничего не подозревающий Щёлоков скромненько обнимал девушку за талию, но думал в тот момент о чем-то далеком; именно такое выражение лица он неизменно наблюдал у себя снова и снова при взгляде на единственное их совместное фото.

Всё было…

И вот теперь ничего не осталось.

Макс сделал глоток. Не выпуская из ладони стакан, сполз с расправленной постели, приблизился к окну и распахнул створку, впуская в осточертевшую палату поток холодного зимнего воздуха с улицы. Какой-то бухой бедолага неровно двигался вдоль больничного забора, едва перебирая ногами по свежевыпавшему снежному покрывалу. Внезапно он остановился, вскинул голову и, бросив взгляд на освещенное здание больницы, приметил высунувшегося из окна Макса.

– Э-эй! – хриплым голосом заорал он, в неясном жесте махнув ладонью. – Пааарень! С Новым годом!

Он покачнулся, но каким-то чудом устоял на месте, а наблюдающий за ним Макс вдруг громко и весело рассмеялся. Демонстративно подняв стакан с нехитрым коктейлем собственного приготовления, отсалютовал незнакомцу:

– И тебя, дружище. С Новым годом!

Синяк в ответ радостно замахал обеими конечностями, и Макс вновь засмеялся, отчего-то почувствовав мгновенное расположение к этому человеку, чьего лица не мог толком разобрать из-за разделяющего их расстояния. Незнакомец вскоре скрылся из виду, а Щёлоков все продолжал одиноко стоять на месте, глазея на освещенный фонарем сугроб. Планшет позади него взорвался праздничной музыкой. Послушав немного, Макс задумчиво сунул нос в стакан, сделал еще пару глотков и сказал негромко, обращаясь в безмолвную пустоту за окном:

– С Новым годом, Глебыч. Где бы ты сейчас ни был – удачи, брат, – помолчал, намеренно поболтав содержимое стакана. – Найди свою девчонку, и пусть у вас все срастется, ребята…

Подумал, чего бы еще добавить, но в конце концов захлопнул окно, вернулся к постели, обновил содержимое своего стакана и устроился поверх смятого одеяла, удобно примостив планшет на коленях.

Шел «Голубой огонёк».

***

– Тааань, ну где ты ходишь? – в нетерпении позвал Григорий из зала. – Президент речь закончил, сейчас отсчет пойдет!

– Наполняем бокалы, Танюша! – весело прощебетала давняя школьная подруга, и в доказательство ее слов тут же раздался тоненький звон стекла.

– Иду.

Невысокая темноволосая женщина, одетая в нарядное платье, суетливо подхватила салатницу и развернулась к круглому проему, ведущему в комнату, где уже давно собрались гости, как вдруг резкая боль в левой стороне груди заставила ее спешно отставить глубокую тарелку обратно на тумбу. Неловко опустившись на край табурета, Татьяна прикрыла глаза, машинально коснувшись ладонью там, где теперь учащенно билось сердце, и постаралась наладить сбившееся дыхание.

Боль острыми иглами впивалась в грудь, мешая свободно дышать, но вскоре ее оттеснило чувство неизъяснимой тревоги, возникшее непонятно откуда. Женщина смахнула выступившие на лбу бисеринки пота и с облегчением услышала заливистый смех из гостиной. Там за праздничным столом собрались все родные и близкие ей люди, они веселились и с ними все было хорошо. Но смутное беспокойство тем не менее становилось сильнее, разрасталось, грудь сдавливало, как под тяжелым прессом. В какой-то момент Татьяну вовсе согнуло пополам в безжалостном приступе новой боли. Она слабо охнула, хватая ртом горячий воздух, и в этот момент почувствовала на своем плече ладонь мужа.

– Таня, что такое? Тебе плохо? – взволнованно заговорил Григорий, опускаясь рядом с ней и внимательно вглядываясь в ее побледневшее лицо. – Сердце? Посиди так, не двигайся, я сейчас посмотрю в аптечке…

Он потянул дверцу навесного шкафа и вытащил оттуда прозрачную коробочку с красной крышкой, в которой у них хранились лекарства. Глядя за тем, как муж неловко перерывает аккуратно сложенные пачки таблеток, Татьяна дважды глубоко вобрала в грудь воздуха, медленно выдохнула и с некоторым облегчением почувствовала, что боль понемногу отступает. Муж тем временем отыскал нужное средство, выдавил на ладонь пару круглых таблеток и заботливо поднес жене вместе с чашкой воды, тщательно проследив за тем, чтобы она все выпила.

В кухню заглянула подруга, размахивая свисающим с ее шеи серебристым «дождиком».

– Куда вы проп… Танюш, что случилось?

– Все… хорошо, – с трудом проговорила женщина и спешно выпрямилась, не желая превращать общий праздник в карусель, вертящуюся вокруг нее одной. – Давайте за стол. Мы еще успеваем выпить за Новый год?

– Никаких тебе выпить! – сурово отрезал Григорий. – Тань, пойдем, я отведу тебя в комнату.

– Тебе нужно прилечь, – тут же подхватила подруга, озабоченно глядя за тем, как бледный цвет Татьяниного лица становится серо-землистым.

Женщина хотела было возразить, сказать им, что с ней все в порядке, но в последний момент передумала и только слабо кивнула. Гриша заботливо подставил ей свою руку, а подруга, прихватив салатницу, отправилась к остальным гостям. В спальне Татьяна устроилась на постели, муж подбил подушку ей под спину и хотел было лечь рядом, но женщина убедила его вернуться в гостиную и исполнять роль хозяев дома за двоих. Он ушел с большой неохотой, пообещав вскоре вернуться и справиться о ее состоянии.

Дождавшись, когда шаги за дверью комнаты стихнут, а из гостиной грохнет стройный гул разнополых голосов, Татьяна осторожно приподнялась с кровати и дотянулась до рамки с цветной фотографией, неизменно украшающей старый дубовый комод. Со снимка на женщину смотрел молодой парень, вольготно устроившийся на светлом капоте старой отцовской машины. Ежик коротких темных волос, хитрый взгляд с озорным прищуром, куча непонятных Татьяне цепочек, небрежно свисающих на впалую мальчишескую грудь – таким был ее единственный сын до того, как ему предъявили обвинение в неумышленном убийстве.

А после… все необратимо изменилось. Со страхом дожидаясь очередного телефонного звонка, от которых уже не приходилось ждать ничего хорошего, Татьяна не раз вспоминала злое предсказание случайной старухи, без жалости сообщившей еще беременной женщине о том, что ее ребенок родится сущим монстром. Вспоминала, но каждый раз с негодованием гнала прочь эти мысли. Каких бы ярлыков не вешали на него следователи, как бы осуждающе ни глазели любопытные соседи и нейтральные знакомые, для нее Глеб по-прежнему оставался любимым сыном. Ее добрым и ласковым мальчиком, ступившим на неверный путь, в конечном итоге свергнувший его в бездонную пропасть.

Прошло столько лет с тех пор, как его не стало…

Татьяна выплакала все слезы, но этого оказалось недостаточно, чтобы примириться с обрушившейся на нее суровой реальностью. Родители не должны хоронить своих детей. Это неправильно, нет. Так не должно происходить. Но она как-то пережила этот ужас. Как-то… Как в зыбком тумане… Заполучив нестираемый рубец на сердце и разорванную в клочья больную душу. Жить дальше в мире, отнявшем у нее дорогого ребенка, было трудно, почти невозможно, и если б не вовремя появившийся Гриша, все могло завершиться куда печальнее.

– Спи спокойно, сынок, – одними губами прошептала женщина.

Крепко прижимая к груди рамку с фотографией, она калачиком свернулась на постели, ощущая знакомую фантомную боль, и вдруг, тронув щекой мокрую наволочку, поняла, что беззвучно плачет.

***

Снегопад прекратился.

Кругом царила мертвенная тишина, лишь небрежно распахнутая дверь одинокой хижины мерно покачивалась от малейшего дуновения ветра. Сердитый свист лютующей бури исчез вместе с белым джипом, следы шин которого все еще отчетливо виднелись на поблескивающем снегу.

Это место вновь стало таким, как прежде – необитаемым, но уже потревоженным лесным убежищем.

Рядом с дверью, попеременно выдающей тоненький зловещий скрип, остановился шустрый зверек в рыжевато-серой шубке. Но поживиться здесь было нечем, и белка, махнув пушистым хвостом, ловко скрылась между густо примыкающих друг к другу голых деревьев. Цепочка маленьких следов ее лапок пересекла другие, человеческие, ведущие в иную сторону. Но даже без них сторонний наблюдатель мог без труда заметить место, возле которого следы грубых подошв внезапно обрывались – как следует примятый снег и лежащее в нем тело молодой девушки.

В ее пустых глазах больше не отражались яркие звезды. Тающий снег на светлых ресницах постепенно превращался в кристально чистые капли горьких слез. Сама природа, невольная свидетельница свершившегося преступления, оплакивала в этот час красивую незнакомку, чья жизнь прервалась так непозволительно рано, одновременно с окончанием тяжелого, бесконечно длинного года.

И вдруг устоявшуюся тишину скорбящего зимнего леса нарушил резкий писк мобильного телефона, информирующий бывшую владелицу о приходе нового текстового сообщения. Убийца не заметил, как во время нападения аппарат выскользнул из руки его кроткой жертвы и, проделав небольшую дыру в снегу, остался лежать там, включенный. Длительное пребывание в холодном сугробе не нанесло телефону ощутимого вреда, он по-прежнему работал, но теперь от него все равно не было никакого толку.

Никто не мог прочесть входящее сообщение.

«Время: 00:00

От кого: Мама

Я знаю, что ты больше никогда мне не ответишь. Но руки сами тянутся написать тебе. Прости меня за это. Прости за все, малышка. Я очень тебя люблю»

***

Дверь слабо качнулась вперед, вновь открывая скудный вид на некогда теплое, а теперь насквозь промерзшее помещение с остывшей печью. Здесь же находится откинутая назад крышка люка, за которым в первое мгновение нельзя рассмотреть ничего, кроме холодной сгустившейся темноты. Тотчас возникает смутное ощущение напряженного страха перед тем, что может скрываться в ее недрах, среди невидимых пока еще каменных стен. Но оттуда подозрительно веет смертельным холодом, густо пропитанным свежей кровью, напрочь отбивая желание лезть вниз и узнавать наверняка о том, какое зло притаилось на самом дне потревоженного логова. Только вот уже виднеется верхняя ступенька лестницы, на которой цветет подозрительное красное пятно, за ней скрываются другие, беспорядочные, и отступать уже поздно, слепое неведение упрямо толкает вперед, затмевая даже самое сильное желание убраться подальше отсюда.

Осторожно ступая по перекладинам дряхлой лестницы от первой к последней, можно так легко попасть на раскинутую удочку страха, методично закрадывающегося даже в самые потаенные уголки сознания.

Следовать дальше едва ли хватает смелости.

Здесь больше не горит свет. Одинокая электрическая лампочка, торчащая из обычного плафона под самым потолком, давно утратила последнее тепло. Но глаза, уже почти привыкшие к кромешной тьме, все же различают очертания лежащего на голом полу тела, принадлежащего крупному мужчине. К нему ведут хорошо заметные кровавые следы от самой лестницы.

Его глаза закрыты, одна рука лежит параллельно телу, другая вывернута в локте раскрытой ладонью вверх. Нижняя часть свитера насквозь промокла от крови, порядочная багровая лужица собралась и под телом, пропитала собой сырой землистый пол. От нее уже не избавиться. Даже после тотальной чистки ее следы навсегда останутся здесь, на этом месте, как вечное немое свидетельство чьей-то страшной боли.

Но мужчине это уже не поможет.

Что он видел перед тем, как случилось непоправимое, и его душа влет отделилась от истекающего кровью тела?

Свет…

***

Боли не было.

Осторожно прижав ладонь к месту, прошитому пулей из его же собственной волыны, Глеб поднес ее ближе к глазам и ожидаемо увидел кровь, размазанную по кожаной перчатке. Свежая рана все еще кровоточила, однако жуткая боль, совсем недавно сжигающая тело в безумной агонии смерти, испарилась бесследно. Отбитые ребра, сдавливающие грудную клетку изнутри, больше не причиняли невыносимых мучений. Исчезли проблемы с дыханием, и в целом ощущение было сродни чудесному перерождению, вот только всего этого никак не могло происходить в реальности.

Если только…

Глеб с силой ущипнул себя за запястье и вдруг осознал, что не чувствует вообще ничего.

Чертовщина.

Сделав шаг, он тотчас остановился, чутко прислушиваясь к реакции собственного тела. Не уловив никаких изменений, уже смелее двинулся вперед, подмечая все то, на что прежде не обратил внимания. Стены мешка будто бы стали выше, а расстояние между ними сузилось, вызывая паническую мысль о том, что хищный каменный зверь, не желая выпускать добычу из смертельного капкана, произвел быструю рокировку среди возможных жертв и избрал его своей новой мишенью.

Глеб усмехнулся краем губ.

Раньше он, бывало, задумывался о смерти, но даже представить не мог, что вместо кипящих котлов его будет ждать вечный плен грубо стесанных каменных стен.

Ты проиграл, баклан. Откинул-таки свои фартовые копыта. Чему радуешься?

Хрен там. Я провернул свою рокировку, обменял свою гребаную жизнь на ее, и черта с два когда-нибудь пожалею об этом!

Машинально выбросив вперед ладонь с демонстрацией среднего пальца, Глеб издал смешок и вдруг застыл, пораженный, увидев там, впереди, знакомую девичью фигуру. Словно в дурном кошмаре облаченная в пресловутое синее платье, девушка растерянно оглядывалась, стоя к нему спиной. Ее темные волосы роскошным каскадом спадали вниз по округлым плечам и совсем не напоминали прическу, с какой Глеб видел ее в последний раз. И все же ошибиться он никак не мог.

Это была она.

– Вера!

Резко обернувшись на его окрик, девушка двинулась ему навстречу быстрым, насколько позволял длинный подол платья, шагом. Узнала…

– Нет, черт возьми, нееет! Назад! – вне себя от волнения заорал он, живо распознав свою ошибку, и предупреждающе выставил вперед обе ладони. – Не делай этого! Не иди… Вернись назад…

Она не слушала его, с каждым шагом неумолимо приближаясь к той черте, переступив которую уже никогда не сможет вернуться обратно к своему миру. Глеб мог лишь беспомощно наблюдать за тем, как она сама делает неправильный выбор, не имея никакой возможности повлиять на ее спонтанное решение.

Но вдруг Вера остановилась, будто наткнувшись на невидимое препятствие. Напряженно следящий за каждым ее движением Глеб заметил, как на ее красивом лице стремительно появляется выражение изумления. Пытаясь понять, что именно мешает ей продолжить путь, Вера лихорадочно ощупала ладонями разделившую их невидимую стену, но, не найдя ответа, медленно подняла растерянный взгляд на Глеба.

– Рано, – с облегчением пробормотал он, улыбаясь, как последний идиот, и уже смелее пошел ей навстречу.

Она не прекратила своих попыток сломать невидимую преграду, молотя по ней кулаками, но по мере его приближения ее пальцы все медленнее цеплялись за пустоту. Когда между ними осталось непреодолимых полшага, и Глеб замер напротив девушки, Вера вовсе опустила руки, тихо, с долей обреченности позвав его:

– Глеб… Это конец?

– Не знаю. Нет. Не для тебя, – помешкав, добавил он, безумно жалея, что не может протянуть к ней ладони и заключить ее в свои объятия.

Казалось, Вера тщательно обдумывала каждое его слово.

– Я не хочу возвращаться обратно, – негромко проговорила она, присматриваясь к Хаосу, точно пытаясь распознать ювелирную подделку в стоящем напротив мужчине. – Здесь паршиво, но там намного хуже.

Она сжала пальцами ткань синего платья, добавив негромко:

– И я так устала…

– Знаю.

Теперь Глеб тоже присматривался к своей прекрасной собеседнице. Может, это не Вера, а всего-навсего проекция, созданная его же воображением, желающим видеть ее хотя бы в последний раз перед тем, как все кончится? И на самом деле девушке удалось сбежать от психопата… У нее ведь были ключи от машины Хаоса, значит, был и шанс на спасение. Она могла спастись...

Вера, или то, что приняло ее обличье, опустила взгляд и теперь смотрела на подол своего платья.

– Что это за тряпка?

Глеб поскреб ладонью щетину, задумчиво разглядывая ее одежду.

– А оно… Не твое?

– Нет, – фыркнула она, вложив в свой ответ все презрение, на какое только была способна.

– Ну… кажется, это я его придумал, – сознался Глеб, внутренне поражаясь этому несуразно странному разговору, подозрительному спокойствию Веры и своему собственному бездействию. Здесь, на перекрестке между двумя параллельными мирами, грани которых не должны были соприкасаться, разливалась своя особенная атмосфера, и разрушить ее не представлялось возможным даже для несведущих новичков типа Хаоса.

– А… Тебе оно нравится? – Вера удивленно вскинула бровь.

– Да, – зачем-то сказал он, касаясь окровавленной перчаткой пустоты перед собой и глядя, как из ниоткуда появляется четкий красный след прямо в воздухе. Вера тоже обратила на него внимание и, поколебавшись с секунду, осторожно притронулась к отпечатку ладони уже со своей стороны. Отняв руку, поднесла ближе к глазам абсолютно чистую ладонь.

– Впусти меня, – попросила она, опуская руку, и вновь посмотрела на Хаоса, вкладывая просьбу уже в обращенный к нему взгляд.

– Не могу. Не просекаю, как это все работает. Но, Вер… я думаю, тебе нужно вернуться обратно и…

– Хочешь, чтобы я вернулась обратно в тот кошмар?

Глеб нервно повел рукой перед собой, совершенно сбитый с толку; собственноручно отправлять ее на новые мучения он не хотел. Она должна была сбежать из логова психопата, спастись от него и его власти и попытаться жить дальше, ведь жизнь, она все же не такая хреновая штука, в ней много чего интересного, достойного, чтобы задержаться на свете и узнать, ощутить, попробовать... Но благодаря своему чертовому брату Вера видела так непозволительно мало.

Хаос всего лишь хотел, чтобы она продолжала жить. Он расплатился за ее жизнь своей жизнью и желал ей счастья, пусть даже кто-то другой, не он откроет ей дверь в этот дивный мир без боли и страха.

Глеб вдруг осознал, что землистый пол под его ногами шатается все ощутимее. Первая трещина почти разделила его на две разъезжающиеся части, и Хаос едва сумел удержаться от падения. Но от крупной трещины поползло множество других, мелких; Глеб что-то закричал, надеясь, что его слышно по ту сторону невидимой преграды. Он до последнего пытался удержаться, но все его попытки только ненадолго отсрочивали неминуемое. И вскоре он почувствовал, как тьма сгущается, настойчиво тянет его куда-то глубоко вниз.

Свет померк.

…Оказывается, после смерти нас не ждет вообще ничего. Нет ни ада, ни тем более сладкого рая. Есть только тесный вакуум, растворяющий бесследно новые пропавшие души. И холод… острый, пробирающий до самого мозга костей.

***

В пятидесяти километрах от бесхозной лесной лачуги ярко горело железо, совсем недавно бывшее маленьким белым джипом китайского производства. Судя по всему, водитель очень спешил, из-за большой скорости не справился с управлением, и автомобиль стремительно улетел с дороги, несколько раз перевернувшись с крыши на выставленное напоказ днище. Огонь довольно быстро распространился по салону, без разбора пожирая все на своем губительном пути. Густой столб вонючего дыма медленно поднимался вверх, развеиваясь над снежными шапками деревьев, окрашивая темное небо в серый цвет тоски и безнадежности…

[1] Отрывок из Новогоднего обращения Президента России