Мир против нас

Глава 3

ВЕРА

Серое здание больницы, резко выделяющееся на фоне занесенного снегом просторного дворика, выглядело неуютно, от него будто веяло безнадежностью и унынием. Поежившись, я выбралась из машины и едва не поскользнулась на подмерзшей корке прозрачного льда; Глеб вовремя поддержал меня под локоть. У приоткрытой двери для медперсонала стоял человек в длинном белом халате. Поначалу я его не узнала, но когда он вдруг пошел нам навстречу, а потом протянул Глебу ладонь, поняла, что уже видела этого доктора раньше. В первую и единственную нашу встречу он таскался с чемоданчиком, и на контрасте с грубоватыми Максом и Хаосом показался мне вполне разумным интеллигентным человеком. Кажется, тогда я определенно была не в себе…

– Эдик, какой расклад? – сходу поинтересовался Глеб, неопределенно мотнув головой в сторону двери. С точными прогнозами его собеседник не спешил и лишь мельком пожал плечами:

– Могло быть куда хуже. Помощь подоспела не сразу, он успел потерять слишком много крови. Но пулю вытащили, рану промыли, теперь вся надежда на самого парня. Если сильный – выкарабкается.

– А если нет? – Хаос невольно возвысил голос.

– Давай не будем гнать паровоз, Глеб, – спокойно бросил доктор, не впечатлившись грозным рыком моего спутника. – Он под присмотром, наши ребята профессионалы, поверь, они делают все возможное, чтобы поставить его на ноги. Теперь остается только ждать.

Он дернул плечом и только сейчас обратил внимание на меня.

– Кажется, мы уже встречались. Постой-ка… это что, та девчонка? – с изумлением поинтересовался доктор, переведя взгляд с моего лица на Глеба, но тот лишь поморщился:

– Забей, Эдик.

– Удачливая, – с каким-то даже одобрением покачал головой доктор. – Кто бы мог подумать, что мы встретимся вновь, еще и при схожих обстоятельствах? Я помню…

– Эдик, не тяни базар, – перебил Глеб. Интерес ко мне, пусть даже поверхностный, ему явно не нравился. – Мы здесь, ты можешь провести нас к Максу?

– Какой смысл? Парень в отключке.

– Давай. Веди.

Пожав плечами, Эдик в последний раз окинул меня внимательным взглядом, после чего развернулся и скрылся за низкой дверью для медперсонала. Мы беспрепятственно прошли следом за ним. Доктор провел нас по длинному коридору до поста медсестры, здесь мы свернули, еще немного поплутали, пока не достигли широкой лестницы. Попутно Эдик негромко рассказывал Хаосу о том, что Максим находится на третьем этаже, к нему никого не пускают, но для него, Глеба, можно сделать небольшое исключение.

Позволить нам взглянуть на больного через стекло.

Похоже, немалую роль здесь сыграла некоторая сумма, молниеносным движением перекочевавшая в карман услужливого доктора.

Мы приближались к палате, когда Хаос вдруг остановился, придержал Эдика за рукав халата и, когда тот недоуменно обернулся, хмуро кивнул в сторону женщины, в одиночестве сидящей под дверью одной из палат. Она не двигалась, не вертела головой по сторонам; сидела, ссутулившись и даже как-то сжавшись в комок, почти слившись с безликой больничной обстановкой. Поначалу я ее даже не заметила.

– Что за корзина? – негромко спросил Глеб, хотя даже если б он задал вопрос своим обычным тоном, женщина вряд ли обратила бы на нас внимание.

На сиденье рядом с ней лежало аккуратно свернутое теплое пальто, а возле ее ног находилась небольшая дорожная сумка, по виду достаточно тяжелая. Ее владелица низко склонила голову на грудь и, казалось, дремала, либо так глубоко ушла в свои мысли, что совсем не замечала ничего вокруг.

– Это его мать, – так же тихо пояснил нам Эдик. – Приехала полчаса назад, с поезда сразу направилась сюда.

– Не очень похожа, – проговорил Хаос, ненавязчиво приглядываясь к женщине. – У Макса фотка на столе была, я видел…

– Это она, – уверенно возразил доктор, тоже взглянув в сторону матери хакера. – Подойдешь?

– Лучше ей со мной не встречаться, – Глеб только покачал головой, однако мне показалось, что на какую-то долю секунды он все же заколебался. – Черт… К нему теперь точно не попасть.

– Давай, я попробую, – предложила вполголоса.

– Мы это уже перетирали, милая моя. Нельзя… Никому из нас тут ошиваться нельзя, черт возьми! Эдик?

– Ну?

– Подойди к ней, спроси… – Хаос задумчиво взъерошил волосы на затылке. – Спроси, не нужно ли ей чего. Есть ли где остановиться, ну там… Помощь, бабки, все дела.

– Думаешь, она перепутает меня с благотворительным фондом? Ты б на ее месте как себя повел?

– Давай иди, без базара, – Хаос легонько пнул Эдика в предплечье по направлению к невзрачной женщине. – Ты узнай, а там разберемся как сделать так, чтобы она приняла нашу помощь. Мы будем ждать тебя у двери.

Недовольно закатив глаза к потолку, доктор все же развернулся, одернул халат и размеренным шагом направился к одиноко сидящей женщине. Мы видели, как он, склонившись к ней, участливо положил руку на ее плечо, привлекая к себе внимание. Когда мать Макса повернулась к нему, Глеб сграбастал мою ладонь в свою и настойчиво потянул меня к выходу уже знакомым путем.

Снаружи вновь шел мокрый мелкий снег. Я остановилась на пороге, под защитой покатой крыши, Глеб кое-как уместился на самом краю крыльца. Он молчал, и я тоже не говорила ни слова; сунув замерзшие ладони в карманы куртки, украдкой рассматривала своего спутника. Я заметила, что он равнодушно водит глазами вокруг, не останавливаясь ни на чем конкретном, словно пытается выцепить что-то определенное, что могло бы помочь избавиться от назойливых мыслей, переключить внимание, рассеять окутавшую неизвестность. Бессонная ночь давала о себе знать выражением глубокой усталости на его изможденном лице.

Доктор вышел спустя несколько минут.

– Она остановится в квартире Максима, – сообщил Глебу, предупреждая закономерный вопрос. – Вещи отвезет туда вечером, сначала она намерена дождаться более-менее четких прогнозов от Ветрова. Насчет всего остального пока молчит, вроде бы даже не слишком понимает, о чем я ее спрашиваю… – помявшись, доктор добавил с сомнением. – Мне кажется, ей самой вскоре может понадобиться врач.

– Присмотри за ней, ладно?

– Скажу медсестре. Сам не могу, мне уже нужно ехать.

– Да, ясно, – Глеб помолчал. – Значит, будет ждать хирурга?

– По крайней мере, она так сказала.

– Эта бодяга надолго.

– Ну… – Эдик только развел руками.

– Держи меня в курсе любых изменений, ладно?

Доктор согласно кивнул. Попрощавшись с ним, мы с Глебом направились к машине. Мой спутник устроился на переднем сиденье, завел мотор, активировал стеклоочистители, но перед тем, как выехать с не слишком расчищенного двора больницы, повернулся ко мне:

– Тебя к родителям?

Так он называл уютный дом на окраине города, в котором раньше жили мои приемные родители, и в котором я иногда отдыхала от постоянных стычек с Павлом, считая это место своей неприкасаемой территорией. И небезосновательно – при всей своей бесцеремонной наглости дядька никогда не пытался заглянуть в дом, некогда принадлежавший его родному брату, где каждая вещь дышала им даже после его трагической гибели, а стены, словно в насмешку, хранили в себе давно позабытые образы. Теперь, после того как от моего особняка остались усыпанные пеплом руины, я обосновалась именно там, хотя чаще всего оставалась вместе с Глебом на незасвеченной хавире, как выражается мое новое окружение. Мое присутствие в доме родителей требовалось изредка подтверждать, чтобы не цеплять лишний раз следователей, они и без того проявляли чересчур повышенное внимание к моей персоне.

– Да… – начала было, но вдруг осеклась, поймав его пустой, абсолютно ничего не выражающий взгляд. Внутри что-то неприятно сжалось, я глубоко вдохнула и сцепила ладони в крепкий замок, мысленно взвешивая все за и против.

– Нет, постой. Давай съездим на старое кладбище.

Глеб взглянул с недоумением.

– Кто там у тебя? Насколько я знаю…

– Там у меня самый мерзкий и ненавистный человек из всех, кого я когда-либо встречала... Хочу оставить это существо в старом году, – до наступления нового года оставалось всего каких-то пару недель, и я подумала, что это действительно удачный момент, чтобы попробовать отпустить гнетущее прошлое и шагнуть в будущее. – Не спрашивай, ты сам все увидишь.

Сказав так, я отвернулась к окну, давая понять всю бессмысленность дальнейших расспросов, и закрыла глаза, мысленно настраиваясь вновь увидеть место скорби, в котором получила прописку всего несколько лет назад.

Я давно там не была. Даже странно, как сильно меня теперь туда тянет.

***

Старое кладбище располагалось на севере города, в самой дальней и уединенной его части, рядом с пыльной и шумной железной дорогой.

Теперь здесь все изменилось, могилы уже не выглядят ухоженными, большинство надгробий покосились на один бок под тяжестью времени. Видно было, что за ними давно никто не присматривает. В последний раз я была здесь пару лет назад, когда кладбище еще не походило на декорацию к жутким готическим фотосессиям. Помнится, отец привел меня к аккуратной ограде, которая охраняла последний приют его родителей, бережно опустил купленные на входе цветы на каждую из двух могил, и мы некоторое время просто стояли в тишине, затем он чуть хриплым голосом рассказал немного о том, какими людьми были не виденные мной бабушка с дедушкой при жизни. Я слушала, но не слишком – все мое внимание было направлено на узкий проход между могилами чуть левее, ведущий к небольшой церквушке, откуда можно было легко попасть к землистой насыпи без фотографии и упоминания имени, зато с памятником – небольшим мраморным ангелом со сложенными за спиной крыльями.

Тогда мне казалось, что заунывный звук ветра с той стороны отчетливо веет опасностью, и что если мы не уйдем, то нас с отцом настигнет неминуемая беда.

Сейчас я вспомнила то ощущение страха, и хотя уже не была испуганной маленькой девочкой с травмированной психикой и извечной манией преследования, почувствовала вполне осязаемую дрожь: место, служившее постелью для давно ушедших в лучший мир, само по себе было жутким. Бросила короткий взгляд на Глеба – он вряд ли разделял мои страхи, выглядел таким же напряженным, загруженным под завязку одному ему известными мыслями. На какую-то долю секунды я вновь подумала, что зря все это делаю… Но потом уверенно двинулась вперед, туда, где виднелся купол старой деревянной церкви.

Снег комьями падал на мои волосы, таял мокрыми пятнышками на плечах куртки, попадал в глаза, мешая обзору, но я хорошо знала, куда идти. Глеб не говорил ни слова, точно чувствовал, что в любую секунду я могу передумать, резко повернуть назад и трусливо вернуться в спасительное тепло машины. Быть может, он в самом деле улавливал мой настрой, потому не пытался спугнуть, просто шел следом, почти в точности повторяя мои следы на свежем снегу. Или же просто не хотел вникать и мысленно вновь был где-то далеко, а я все выдумала, как обычно.

Самонадеянно приписала ему способность чувствовать мое состояние.

Когда мы поравнялись с церковью, я невольно замедлила шаг, сделала глубокий вдох и почти сразу почувствовала ладонь Глеба на своем запястье. Он словно в очередной раз заглянул за завесу моих мыслей, каким-то образом сумел в них разобраться и поспешил избавить от смутных сомнений, для чего ему вовсе не требовалось изобретать что-то сложное, достаточно было просто взять меня за руку.

– Вер, я хочу тебе сказать… – он вдруг остановился, не выпуская моей руки, так что мне тоже пришлось замедлить шаг. – Если все это из-за того, что я как полный баклан подсел тебе ночью на уши со своими дурацкими откровениями… В общем, ты не обязана ничего мне рассказывать. Если это что-то изменит между нами, то, может, я и не хочу ничего знать.

Улыбнувшись, я отвела в сторону упавшую на лицо прядь волос:

– Тебе все равно?

– Нет. Конечно, нет. Видишь ведь, что творится… Я только не хочу накалять еще больше.

Едва сжав его ладонь в грубой перчатке, я вновь обернулась к извилистой белоснежной тропинке между могильных камней, давным-давно позабытых людьми.

– Мы почти пришли.

О том, что здесь кто-то похоронен, говорила только присыпанная кучка запорошенной снегом земли и маленький каменный ангел, благодаря которому я могла легко отыскать это место даже без какой-либо таблички и старых цветов. Я сомневалась, что двигаюсь в верном направлении, но ноги сами вели меня туда, откуда, казалось, так и тянуло мертвым пронзающим холодом.

Чем ближе мы подходили, тем сильнее зрела во мне уверенность в том, что я все делаю правильно.

Пора. Иначе нельзя. Вчера Глеб сказал, что не знает, от чего отталкиваться в наших сложных отношениях. Все верно: он ничего не знает обо мне, сомневается, и пока между нами стоит неведение, подпитываемое терзающими подозрениями и сомнительными доказательствами вроде бредовых каракулей Павла, все будет непреодолимо рушиться. Невозможно убежать от своей тени по острому стеклу осыпавшегося прошлого.

Еще издали я заметила что-то яркое, виднеющееся между могил как раз в том месте, которое собиралась показать Хаосу. Дыхание сбилось, сердце сделало резкий скачок вниз, хотя в ту секунду я еще не понимала, что это вообще может быть. И только когда безымянная могила оказалась в нескольких шагах от нас, я поняла, что яркое пятно, контрастирующее на мрачном фоне, не что иное, как новенький цветочный венок, небрежно приложенный к маленькому безликому ангелу.

Венок, которому попросту неоткуда здесь взяться…

На ватных ногах подошла ближе, чуть наклонилась вперед, впившись цепким взглядом в надпись на венке, и с замирающим сердцем прочла самые страшные, как показалось сейчас, слова, сложившиеся в издевательское:

«Любимой сестренке от безутешного брата».

***

– Вера, – Глеб приблизился почти неслышно, опустил ладонь на мое плечо и легко, но достаточно настойчиво потянул меня к себе, заставляя выпрямиться. – Что, черт возьми, все это значит?

– Здесь, – негромко пробормотала я, лихорадочно оглянувшись назад, бросив взгляд по обеим сторонам от себя. Из головы разом улетучились все мысли, исчезли с трудом подобранные по пути слова, которые должны были положить начало моему нелегкому монологу. Исчезло все – былые соображения и эмоции вытеснила стихийно подступившая паника, яркая и достаточно сильная для того, чтобы все вокруг начало казаться откровенно враждебным.

– Что – здесь? – Глеб обхватил ладонями мои плечи и совсем легонько встряхнул, пресекая очередные попытки закружиться на месте.

– Он где-то здесь, – слова неохотно слетали с губ, в тот момент я вовсе не понимала, что именно говорю, паника полностью заволокла разум, просочившись так глубоко, что я едва могла оставаться в сознании. – Нам нужно бежать отсюда… как можно скорее.

– Куда?! – он тоже машинально посмотрел за мою спину. – Здесь никого нет, Вера.

– Этот венок… – я перевела взгляд вниз и почувствовала, как мелко задрожала нижняя губа. – Глеб, надпись. Ты видишь надпись?

– Не с такого же ракурса, – он осторожно разжал ладони; лишенная поддержки, я тут же лихорадочно затряслась, едва не клацая при этом зубами.

Глеб наклонился, двумя пальцами развернул к себе венок и внимательно прочитал то, что так испугало меня всего какие-то мгновения назад.

– Вера, – позвал, не отводя взгляд от венка. – Чья это хатка? Могила, в смысле…

– Моя.

– Что?! – только сейчас до него, кажется, стало доходить. Спустя секунду он уже стоял рядом со мной.

– Не знаю, есть ли кто-то там, – я только кивнула трясущимся подбородком в сторону припорошенной снегом насыпи. – Он сказал, что здесь закончилась моя прошлая жизнь и началась другая, новая.

– Кто – он?!

– Глеб, пожалуйста, давай уйдем отсюда. Мне страшно…

– В это очень трудно поверить, – зло прошипел Хаос, резко хватая меня за рукав куртки. – Давай, шевели ногами. Черт…

– Глеб, он вернулся.

– Шевелись, мать твою!

Он уверенно тащил меня следом за собой по уже проложенной снежной тропинке прямо к машине, оставшейся у самых ворот, и я послушно перебирала ногами, то и дело увязая в снегу, пару-тройку раз едва не упав. Я остро чувствовала, как близко навис надо мной тот самый пресловутый меч, сулящий расплату и неминуемую страшную кару за все, что было и будет, но не это пугало, совсем другое заставляло сжиматься, дрожать, постоянно оглядываться в поисках знакомого, быть может, значительно искаженного временем, но все равно узнаваемого лица.

Я боялась возвращения… нашего далеко не триумфального возвращения.

Моя тень настигла меня так неожиданно, в тот самый момент, когда казалось, что еще чуть-чуть, и я непременно выберусь на путь из тьмы к свету. И вряд ли теперь будет иметь хоть какое-то значение тот факт, что пока Он был рядом, мне самой приходилось сгибаться под неоправданно тяжелым бременем невольной жертвы.

Достаточно того, что я была с ним в том жутком месте.

Чувствовала страх.

Видела, что бывает, когда ломается надежда, а желание не потерять ни единого вдоха затмевает собой все остальное, становясь самой важной потребностью.

Могла ли я что-то изменить? Быть может. Но в то беспокойное время я была другой; слабой, сломленной, до невозможности жалкой и ничтожной. Я отчаянно цеплялась за свою жизнь, как за самый величайший дар небес. За возможность провести на земле пару-тройку лишних секунд готова была переступить через любые принципы, забыть обо всем человеческом, отречься от прежней себя, поддаться животным инстинктам.

Возможно, именно поэтому я все еще жива.

Жива ли?

Миновав распахнутые старые ворота, мы приблизились к машине, и Глеб подтолкнул меня к двери. Я машинально потянула за ручку и буквально упала на мягкое пассажирское кресло. Меня все еще колотило, точно в сильнейшем ознобе, однако мир вокруг уже не вращался со скоростью взбесившейся центрифуги, а навязчивый красный свет, пеленой застилавший глаза, понемногу разъедали реальные краски белого дня.

– Давай, – бросил Глеб сквозь плотно сжатые зубы, устроившись на водительском сидении. – Говори. Черт, не вздумай теперь водить меня за нос, усекла?!

– Я не понимаю…

– Что ты не понимаешь?! Если кто-то что-то здесь ни х**а не вкуривает, то это конкретно я.

– Глеб, поехали отсюда, – на удивление четким голосом попросила я.

– Милая, ты мне сейчас выложишь все, – кажется, я не слышала этой интонации с того момента, как он грозил свернуть мне шею возле дачи Павла, где сам черт столкнул нас лицом к лицу. – Шутки кончились, и я больше не буду прыгать перед тобой на задних лапках, как дрессированный кретин. Выкладывай. Что за дерьмо с этой могилой?

– Я все объясню, клянусь тебе, – на сей раз голос меня подвел. – Только давай уберемся отсюда…

– Не сдвинусь с места, пока не начну хоть что-то просекать.

– Это моя могила. Он привел меня сюда и сказал, что…

– Теперь начинается новая жизнь, я помню. Он – это кто? Глюк?

– Ты считаешь меня чокнутой?

– Милая, я от тебя без ума, но у Павлуши наверняка были какие-то основания, чтобы с таким упорством добиваться для тебя отдельной палаты в дурке.

Я бросила на Глеба тревожный взгляд, попросту отказываясь верить своим ушам. Дело принимало иной оборот, все мои заготовки и самоувещевания стихийно летели к черту. Я все еще не могла прийти в себя, успокоиться после неожиданного удара в виде проклятого венка, и меньше всего хотела сейчас, чтобы Глеб вел себя, как… Как прежде, в самом начале нашего знакомства. Эти его угрозы, ледяной тон, горящие злостью глаза – все это было раньше, кажется, так давно, что уже и не вспомнить. Он не может вновь вести себя так со мной. Он говорил, что справится, а на деле все оказалось совершенно иначе. Первое серьезное испытание из череды тех, о которых я неоднократно его предупреждала, и Хаос сразу же срезался, нашел для себя самое удобное объяснение в том, что я ненормальная.

– Убирайся к дьяволу, – зло прошипела, резко хватаясь ладонью за дверную ручку. Нажала, но ничего не произошло; он успел заблокировать замки.

– Не так быстро, – холодно отчеканил Хаос.

– Выпусти меня.

– Может, еще предложишь оставить в покое?

– Предложу, – я развернулась к нему лицом. – На деле все оказывается куда проще. Ты ничем не лучше всех остальных. Такой же самоуверенный придурок, как и те, кто пытался упечь меня в психушку.

– Я еще не пытался.

– Открой дверь.

– Вера!

– Открой дверь.

Он схватил меня за плечо и с силой развернул к себе.

– Говори, – процедил гневно, глядя мне прямо в глаза. – Не доканывай меня, это всегда заканчивается плохо. Я уже на грани и с трудом держу себя в руках. Если бы кто другой вздумал выкинуть такой фокус…

Глеб замолчал, не договорив. Некоторое время мы просто смотрели друг другу в глаза, я – со злостью и обидой, он – с плохо скрываемой яростью. Казалось, он в самом деле едва сдерживается, чтобы не дать волю чувствам и не размазать меня по сиденью.

– Ты привела меня сюда, – он вновь заговорил первым. – Я давал тебе возможность повернуть назад.

– Я не знала… Не думала…

– Скажи мне, – на сей раз прозвучало почти мягко.

– Этот проклятый венок, его не должно было там быть. Я могла никогда не прийти сюда, какой смысл оставлять его на могиле?

– Все еще ни х**а не просекаю.

– Он здесь, – твердо заявила я, вскинув на Глеба горящий отчаянием взгляд.

– Черт! Кто – он?

…

– Ангел.

Да, в пылу самолюбования он на полном серьезе называл себя Ангелом.

– Так, я звоню Эдику, – но на деле Глеб не сделал даже попытки достать телефон.

– Я расскажу.

– Тогда тебе лучше поторопиться.

– Он называл себя Ангелом Возмездия, – вздрогнула, когда с губ сами собой сорвались эти слова. – Считал себя всемогущим, все остальные должны были по первому требованию удовлетворять его потребности и желания. Чокнутый психопат искренне полагал, что мир вращается исключительно вокруг него.

– Это тот бивень, который держал тебя…

– Не только меня. Мне повезло больше, чем остальным. Когда я впервые очнулась в том страшном месте, то едва не сошла с ума… Это был кошмар наяву. Темно, сыро, каменные стены не пропускают внутрь проклятого мешка ни звука снаружи… – прикрыв глаза, я откинулась на спинку сиденья. – Передо мной – железные прутья решетки, сквозь которые слабо просматривалась лестница, ведущая куда-то наверх и заканчивающаяся у чуть сдвинутой вбок крышки люка. В зазоре виден свет. Дневной свет, Глеб.

Хаос не сказал ни слова, когда я замолчала. По звукам, даже не открывая глаз, поняла, что он занял похожее положение – прислонился спиной к сиденью и обратился в слух.

– Когда я пришла в себя, запаниковала. Кричала, кажется, даже ревела, бешено цеплялась пальцами за прутья решетки, но, конечно, не смогла их даже немного согнуть. Я долго находилась в одиночестве, терзалась мыслями о погребенных заживо и прочих страшилках, которые так любят рассказывать дети… – против воли усмехнулась; странно, но звук собственного голоса в тишине автомобильного салона почти успокаивал. – Мне едва исполнилось шестнадцать, когда я попала туда.

– Но…

– В полицейских отчетах была другая цифра, – объяснила, безошибочно определив, в чем заминка. – Наверное, я не выглядела на свой возраст. Когда отец взял меня под опеку и выправил мне другие документы, я увидела, что мне сбросили почти три года.

– Значит, тебе сейчас действительно двадцать один?

– Глеб, я давно тебя не обманывала.

– Да, ты просто предпочитала молчать.

– Тебя это удивляет? В моем прошлом нет ничего, чем можно было бы гордиться. Я точно знаю, почему до сих пор жива, и это почти не вызывает у меня никаких мук совести. Если б я попыталась геройствовать, сделала хоть что-то, чтобы прекратить кошмар, мы бы сейчас с тобой не разговаривали.

– Растолкуй.

– Когда он впервые спустился вниз, небольшой зазор между крышкой мешка и дырой уже не светился, была ночь. Мне наконец-то удалось заснуть, хотя сон был тревожный, и едва лестница скрипнула, я сразу открыла глаза. Он стоял совсем рядом, нас разделяла только проклятая решетка. Молодой парень, достаточно привлекательный по нынешним меркам. С первого взгляда ни за что не скажешь, что у него такие серьезные проблемы с головой. Он даже говорил нормально, четко, слаженно. Поэтому сначала я ошибочно подумала, что он – мое спасение.

Но это длилось недолго. Когда он покачал головой в ответ на мои просьбы поискать где-нибудь поблизости ключ, а затем начал нести бред относительно своих мерзких идей, я вновь впала в истерику. Металась по клетке, бросалась на решетку, кричала, пока в горле не встал ком, а он просто смотрел и, кажется, в самом деле наслаждался зрелищем. Знаешь, он только отошел на пару шагов – может, боялся, что я извернусь и смогу достать его сквозь прутья? А потом ушел. Я даже не сразу заметила, что вновь осталась одна.

Он приходил каждый день по нескольку раз – за временем суток позволял следить тот самый зазор. Не знаю, почему Ангел не задвигал крышку до конца; может, таким образом пытался обострить панику жертв? Мне очень хотелось жить и совсем не светило умереть в плену свихнувшегося маньяка; я приблизительно знала, что меня ждет, поэтому до последнего не оставляла попыток найти хоть малейшую лазейку из этого ада. А потом…

Я почувствовала, как Глеб насторожился.

– Потом состоялся тот разговор. Он вновь спустился вниз, с удовольствием, как мне показалось, выслушал все, что я ему говорила, после чего опустился на корточках в полуметре от решетки и сказал, что я очень похожа на его сестру. Он сказал, что ошибся, притащил меня вместо другой девушки, и что я не вызываю в нем нужных эмоций, только зря трачу его время и занимаю чужую клетку. Знаешь, ничего удивительнее он просто не мог сказать.

О том, чтобы освободить меня, он даже не задумывался, хотя я просила, умоляла его отпустить. Он велел во всем его слушаться и сходу дал задание: подготовить клетку для другой, «нужной» ему девушки… Глеб, я не стану рассказывать всего. Слишком… трудно. Вскоре до меня дошло, чего он хочет: сделать меня кем-то вроде доброго духа «каменного мешка», его глазами и ушами здесь, изнутри, когда он где-то далеко и не может следить за тем, что происходит в его отсутствие.

– И ты согласилась?

– Нет. Конечно, нет. Как только он решил, что достаточно меня обработал, я… попробовала броситься на него. Костиным мальчикам и не снилось, как можно обращаться со своими жертвами. Судя по тому, как день сменял ночь в тот самом зазоре, я провалялась около трех суток, прежде чем смогла опять хоть что-то соображать.

– Что было потом?

– Я его боялась. Мои редкие попытки что-то сделать заканчивались одним и тем же. Я не знала, как смогла протянуть то время, иногда казалось, что совсем чуть-чуть, и я в самом деле сойду с ума. Либо с разбегу расшибу себе голову о стену или раздеру вены в клочья, чтобы навсегда прекратить этот кошмар. А потом стали появляться другие девушки, и мне казалось, он их знал, каждую… Глеб, – в этот момент, впервые за время своего рассказа, я ощутимо вздрогнула. – Не заставляй меня об этом говорить.

– Если эта мразь действительно где-то рядом…

– Я могла вытащить оттуда хотя бы одну, – словно не слыша его, пробормотала я. – Там была девушка, чье имя я позабыла сразу же, как только узнала. Она никак не могла примириться со своим новым положением и все умоляла меня сделать хоть что-то… Никак не могла понять, что я такая же пленница, как и она. Все, что меня интересовало, это как не разозлить Ангела и протянуть подольше. Удивительно, но даже в таких условиях мне очень хотелось жить…

***

Сделав короткий шаг вперед, я замерла, не решаясь продолжить движение. Девушка сидела спиной ко мне, поджав под себя босые исцарапанные ноги, сгорбившись, словно измученная тяжелой болезнью старуха. Между тем, ей вряд ли исполнилось больше двадцати – я видела ее в первый день прибытия, когда внешне она еще походила на свой реальный возраст.

Теперь она выглядит совершенно иначе – волосы, тогда уложенные в красивую прическу, висят по плечам, словно их обмакнули в баночку с жиром; лицо бледное, осунувшееся. Под глазами, совсем недавно метавшими гром и молнии, залегли глубокие мешки, губы потрескались то ли от холода, то ли от того, что она слишком часто кусала их, даже не замечая.

Здесь уже никто ничего не замечает, кроме меня. За все время заточения пройдя несколько стадий от слез, паники и тошнотворных истерик до немого покорного созерцания, я научилась видеть то, что другие, осознав свою неприглядную участь и ударяясь в тревогу, были попросту не в силах заметить.

Каждый раз, бросая взгляды в сторону этой новенькой, я ощущала где-то глубоко в груди неясную тянущую боль. Она еще не знала, что больше никогда в жизни не увидит солнечный свет, не повидает друзей и близких, не проронит ни одного слова о любви, а главное, больше никогда и ничего не сможет решить. Попав однажды сюда, на самое дно, надежда когда-либо вновь выбраться наверх улетучивается так же стремительно, как мятежная гроза прорезает потемневшее небо. Я поняла это быстро, некоторые не понимают до сих пор. Она же – я ясно видела ответ в каждом ее вдохе, взгляде, движении – не сможет принять данную истину.

Она уже сломалась почти без борьбы, тем не менее, в ней до сих пор тлеет надежда на возвращение к жизни.

Пользуясь тем, что на мне нет кандалов, я сделала еще один короткий шаг в сторону замершей без движения девушки. Не знаю, чего мне хотелось в эту минуту – попытаться успокоить или же назвать дурой, велеть подчиниться и терпеть существование в заданных условиях без оглядки на прошлое. Она вдруг развернулась, дернулась, вцепилась пальцами в прутья решетки и бросила на меня дикий взгляд, полный боли и ненависти. Однако стоило ей понять, кто перед ней, как она сразу же сильнее стиснула пальцы и буквально повисла на стенке своей импровизированной клетки.

– Помоги, – прохрипела одними губами.

Я отшатнулась от нее, словно от прокаженной, но назад не повернула.

– Помоги, – повторила она, на сей раз громче. Нервно дернула за прутья. – Заклинаю тебя, помоги мне!

– Не могу, – тихо, но твердо сказала я.

– Неправда! Ты можешь передвигаться здесь, значит, почти свободна. Найди что-нибудь, сними с меня это, – она потрясла закованной ногой. – Мы сможем убежать отсюда, я обещаю тебе. Клянусь, мы это сделаем. Нужно лишь добраться до верха...

– Мы сделаем ровно пять шагов. Нам ни за что не подняться наверх.

Она на секунду замерла, застывшим взглядом впилась в мое лицо, с силой закусила губу.

– Нет, нет, нет… Ты не можешь так говорить. Не сдавайся, слышишь? У нас нет ни лестницы, ни веревки, но мы можем карабкаться наверх и без всего этого, – горячо заговорила она, словно опасаясь, что я могу развернуться и уйти.

Как будто отсюда был выход.

Я настойчиво покачала головой из стороны в сторону.

– Ты не можешь видеть, – прошептала, надеясь убедить ее. – Там закрыто. Наверху крышка, нам ее не сдвинуть.

Всхлипнув, она вновь заметалась вдоль клетки, нервно заламывая руки и бросая полные ненависти взгляды то на цепь, то на давящие каменные стены.

– С тобой что-то не так… – убежденно проронила она, вновь повиснув на прутьях. – Как долго ты находишься здесь? Почему реагируешь так спокойно?!

Я молчала, и она, пробормотав что-то себе под нос, заговорила тише:

– Ты ведь хочешь жить, как и я, ты очень сильно хочешь жить… Почему ты позволяешь ему делать это с собой? Мы можем бороться вместе, нам обеим есть, ради чего вести эту борьбу. Там, наверху, столько всего интересного и необычного; там кипит жизнь, события сменяют друг друга, люди улыбаются, куда-то спешат, хмурятся, испытывают чувства и эмоции. Делают все, чего мы с тобой лишены. Это неправильно. Так нельзя! Я хочу туда, к ним, и ты…

– Нет, – просипела я, чувствуя, как противный липкий комок все ближе подбирается к горлу. – Отсюда нет выхода, мы никогда не уйдем, а если попытаемся, то сделаем хуже.

Мне хотелось рассказать ей, наивной, пока еще ничего не осознающей, о том, что я уже знала. О предыдущих попытках побега, которые никогда не заканчивались хорошо; о мерах наказания, о последующих исчезновениях… Это был бы сбивчивый рассказ на эмоциях, монолог, не способный раскрыть своей цели даже наполовину. Я никогда не умела говорить длинно и складно, в школе из-за этого были проблемы; вот и сейчас только раскрыла рот и пробормотала какие-то невразумительные слова.

Прежде чем сверху раздался противный звук отодвигающейся крышки…

Не говоря ни слова, Глеб повернул ключ в замке зажигания, и машина, наконец, сдвинулась с места. Я сидела, тупо уставившись прямо перед собой, вновь и вновь прокручивала в голове оживающие эпизоды из прошлого, которые перемешивались с самыми свежими воспоминаниями. Внутри меня еще бушевал страх, однако теперь к нему прибавился панический ужас того, что я самолично поставила под угрозу.

Глеб.

Как бы он ни воспринял мой рассказ, теперь его отношение ко мне вряд ли останется прежним.

Если б он знал то, о чем я предпочла умолчать, если бы хоть вполовину представлял, с кем имеет дело, выставил бы меня из машины немедленно, бросив один на один с ожившим кошмаром прошлого. Нет, ему не нужна вся правда. Достаточно той ее части, которую я осветила, как могла, кое-что сжав, а что-то выбросив вовсе. В чем-то исказив минувшую действительность. Я была не права, когда думала, что сумела стать сильной назло всему миру с его жестокими условиями; я все еще слишком слаба даже для того, чтобы вслух заменить безличное Ангел на вполне реальное имя.