Мир против нас

Эпилог

Владимир Ларионов, следователь по особо важным делам, каким-то мистическим образом всегда чувствовал, когда начальство имеет желание спихнуть на него очередной бесперспективный висяк. Вот и сегодня, увидев высветившееся на экране служебного телефона имя горячо любимого зампрокурора, он в досаде стиснул зубы, уже понимая, что празднование Нового года благополучно откладывается до неопределенного времени. Так и вышло – вскоре бедняге Ларионову пришлось выезжать в первую городскую больницу, куда срочно доставили тяжело раненых людей, и разбираться на месте, что же там, черт возьми, произошло.

Было уже почти двенадцать, когда в отделении раздался звонок, и девушка, позднее определенная, как Альбина Сафонова, испуганно молила о помощи, утверждая, что кто-то намерен убить ее. Звонок в это время мог быть расценен, как глупая шутка, если бы не ряд предшествующих ему обстоятельств. В столе следователя лежало заявление от матери Альбины, объявившей об исчезновении дочери. Номер телефона, с которого звонила девушка, быстро идентифицировали по ее имени. К месту, в котором засекли сигнал мобильника Сафоновой, двинулась опергруппа. Прибыв туда спустя какое-то время, правоохранители, ставшие свидетелями кровавой картины, развернувшейся здесь совсем недавно, едва поверили собственным глазам.

Альбину обнаружили сразу, но несмотря на то, что руки девушки были еще теплыми, помочь ей уже никто не мог.

Немногим позже было найдено тело неизвестного мужчины, лежащее внизу, в луже густеющей крови. С опаской пройдя по спутанным кровавым следам, ведущим в сторону от страшной хижины, оперативники наткнулись на еще одно тело; молодая девушка неподвижно лежала на запорошенном снегом дне глубокого оврага, и поначалу ребята решили, что она тоже мертва. Но, не без труда спустившись вниз, они убедились, что девушка еще дышит, и спешно организовали нехитрый план по ее извлечению наверх.

Счет шел буквально на минуты. Когда раненые очутились в больнице, оба были еще живы. Но теперь, по прошествии нескольких часов, Ларионов понятия не имел, в каком состоянии находятся единственные свидетели порученного ему дела.

Пересекая широкий больничный холл, следователь печалился, попутно припоминая, что у него в этой больнице уже имеется страдалец с огнестрелом – ушлый компьютерщик по имени Максим Щёлоков, скрытный тип себе на уме, уже идущий на поправку. В отличие от Владимира, парень вроде как совсем не беспокоился из-за того, что его дело до сих пор застряло на мертвой точке. А у Ларионова статистика на нулях… И долгожданный выходной следом за праздниками срывается чертовому псу под хвост…

За нерадужными размышлениями Ларионов не заметил, как едва не врезался в появившегося из соседней двери угрюмого мужчину в белом халате. Тот остановился на пороге кабинета, разглядывая прибывшего следователя, и, точно очнувшись, спросил Владимира:

– Вы же из прокуратуры?

– Точно, – без всякого удовольствия подтвердил Ларионов, по привычке приглядываясь к доктору, и полез в карман за удостоверением.

– Не нужно. Я вас уже видел. Эдуард Ефимов, – в свою очередь представился мужчина в халате и развернулся к лестнице. – Пройдемте со мной.

По дороге он успел ввести Ларионова в курс дела. С девушкой все хорошо; несмотря на многочисленные ранения, ее жизнь вне опасности, однако она по-прежнему находится без сознания и ничем не может помочь следствию. Что же касается мужчины, то тут доктора оказались бессильны; невзирая на тревожную ночь, проведенную в попытках спасти неизвестному жизнь, ближе к утру он скончался, так и не придя в себя. Внимательно выслушав Ефимова, Ларионов покивал задумчиво, попутно сбрасывая не слишком важный входящий звонок.

Они спустились на нижний этаж и остановились у широких стеклянных дверей с матовыми вставками, за которыми ничего не было видно. Эдуард Ефимов беспрепятственно прошел внутрь, придержав дверь для следующего за ним Ларионова. В помещении оказалось довольно прохладно, и следователь бегло порадовался, что не забыл натянуть остро нелюбимый пиджак.

– Мы опознали убитого, – неторопливо заговорил Ларионов. – В машине, обнаруженной неподалеку от хижины, были найдены документы на имя Митяева Валентина Егоровича, таковой числится в пропавших уже почти месяц. Отправился с друзьями на охоту и, по-видимому, отбился от группы. Но вот вопрос, каким образом он оказался в этом проклятом месте?...

Эдуард безучастно кивнул:

– Взглянете на тело?

– Давайте, – без особого желания согласился Владимир, шагая следом за доктором вглубь помещения.

На металлической каталке лежало тело, прикрытое стерильно белой простыней. Ефимов подошел ближе и без всяких предупреждений откинул край ткани, явив взору Ларионова бледное лицо светловолосого мужчины. Увидев труп, следователь в изумлении распахнул рот и сделал неопределенный взмах рукой, помогая себе подобрать толковые слова для обозначения обрушившихся на него эмоций:

– Погодите-ка, тут явно что-то не то. Валентин Митяев – темноволосый мужчина средних лет, с густой щетиной, а этот светлый и…

– Экипировка, – невозмутимо пожал плечами Ефимов, не впечатленный выводами Ларионова. – Мы сами удивились, когда поняли, что на мужчине парик, а растительность на лице ненастоящая. Сейчас это очень просто делается.

Следователь немного похватал ртом воздух, не сводя долгого взгляда с лица мертвого мужчины.

– Вы знаете, кто это такой? – тихо и очень обреченно поинтересовался он у Ефимова.

– Митяев Валентин?

– Если бы, – все тем же тоном возвестил Ларионов, завидуя счастливому неведению стоящего рядом человека. – Этого красавца мы все прекрасно знаем. Знакомьтесь: Константин Игнатьевич Доманов, в определенных кругах более известный, как Том. Это не Митяев.

– Известный персонаж? – сочувственно спросил Эдуард.

– Еще какой, мать его… – Ларионов едва удержался, чтобы не запустить ладонь в тщательно причесанную шевелюру. – У Тома, по слухам, большие проблемы. Многие думали, что он давно покинул наш славный город, и на тебе… Если у него были документы Митяева, значит, сам Митяев давно уже мертв. А его близкие сожрут нас с потрохами.

Эдуард Ефимов пожал плечами, непрозрачно давая понять, что проблемы следствия его никоим образом не касаются, и аккуратно вернул простыню на место.

***

Лишившись компании безэмоционального доктора, Ларионов отошел к широкому окну в конце длинного больничного коридора и немедленно набрал номер своего лучшего друга и коллеги по совместительству, справедливо рассудив, что нужно бы разделить с кем-то свою головную боль. Тот ответил уже через пару гудков.

– Какие люди с самого утра, – невольно восхитился Борис вместо приветствия, но Ларионов, против обыкновения, был мрачен и совсем не настроен на дружескую беседу.

– Борька, у меня такой гемор… – вполголоса простонал он, невольно прикладывая пальцы к гудящему лбу.

– Тебе в аптеку, дружище, – без тени сочувствия отозвался тот.

– Да иди ты!.. Слыхал уже о «лесном» деле?

– Еще бы, – Борис мигом стал серьезным. – Его тебе, что ли, поручили?

– Пока да… Нашли крайнего, как обычно. Но я не за тем тебе звоню, – Владимир набрал в грудь больше воздуха. – Знаешь, кого прихлопнули?

– Давай, не томи, Вовчик.

– Доманова, – тяжело выдохнул Ларионов в трубку.

– Не может быть. Тома же вроде нет в городе?

– Хочешь подъехать, полюбоваться? Я сам его сейчас видел, лежит себе преспокойно на каталке, под простыночкой. Умиротворенный такой, мать его.. Этого сукиного сына ни с кем не спутаешь, упокой Господь, конечно, его чересчур грешную душу…

– Это очень плохие новости, – чертыхнулся Борис.

– Есть еще хуже. По ходу, пропавший Митяев камнем повис на совести Тома. Костя грохнул мужика, свистнул у него документы, но вместо того, чтобы валить прочь, пару недель таскался с ними, нацепив на свою голову темный парик. Представь, как родственники Митяева явятся на опознание, а тут… этот.

– Им уже сообщили?

– Успели.

– Вот черт… Давай, в темпе звони Леонид Петровичу, может, он чего дельного посоветует.

– Угу, – мрачно буркнул Владимир Ларионов, сбрасывая исходящий вызов и тут же набирая другой номер.

МАКСИМ ЩЁЛОКОВ

– Ну вот, приятель, теперь у нас вообще ни хрена нет, – весело доложил Макс Глебу, озабоченно щупая ладонью горячий лоб приятеля. – Мы с тобой два голых сокола. Я выложил за твою драгоценную дырявую шкуру все, что у нас было. Все, прикинь? Даже немного больше. Вместо того чтобы сдать сычам с потрохами твое дырявое брюхо…

Он осекся, запечалившись, и вновь схватился за мокрую тряпку, которой попеременно вытирал лицо чудом зацепившегося за жизнь Хаоса.

– Ты, мудила, ни слова не сказал мне про свои братания с Томом. А он, между прочим, убил нашу Ритку. И меня едва не проводил следом, помнишь, баклан? Да ни х**а ты не помнишь… – Макс закручинился, с усердием выжимая тряпку. – Но в конце концов даже он смог послужить благому делу во имя бывшей дружбы. Слушай, это же такая ирония – откинувшись, Том дал тебе шанс выжить в этой дерьмовой заварушке. А я уж дальше подхватил. Вот, зацени: те опера, которые вытащили тебя из подвала, толком твою грязную разбитую морду и не рассматривали, отпечатков там ты не оставил, щелкнуть твою рожу на камеру не успели – тебя в срочном порядке увезли еще до приезда криминалистов. А у Эдика в больничке как раз имелся бесхозный труп, который некуда было деть. Тебе еще как-то здорово повезло, что после Костика в твоей тачке остались документы какого-то вообще левого мужика, и можно было предложить сычам сказочку, типа, это Том так убого маскировался. И суровый небритый дядька, которого опера тащили из подвала, на самом деле был Костиком, только в гриме. Чтоб, значит, докУментам соответствовать. И все же провернуть такой номер стоило мне нескольких лет моей чертовски прекрасной жизни… И денег. Дааа… Об этом я тебе уже говорил.

Максим усмехнулся, изумленно качая головой, точно сам с трудом мог поверить в то, что в конце концов у них все получилось.

ВЕРА

Здесь спокойно.

Я больше не вижу других людей. В крепких стенах небольшого домика, спонтанно арендованного мной на полгода, нет никого, кроме меня. Никто не нарушает моего беспокойного уединения с равнодушной природой и самой собой. Никто не лезет в больную душу, пытаясь выскрести наружу все самые страшные воспоминания, не забытые, лишь притаившиеся глубоко внутри, но неизменно оживающие в памяти ближе к темной ночи.

Вот когда начинается ад…

Тесные стены каменного мешка, вязкая кровь, разливающаяся по бетону, оглушающая боль, насилие и темная тень в капюшоне плавно перекочевывают из прошлого сна в каждый следующий, упрямо тревожа мою расшатанную в хлам психику, наживо вскрывая едва подлатанные раны.

Я почти не сплю, чутко прислушиваясь к утробным завываниям злобного ветра за окном, бьющейся о стекло ветке раскидистого дуба, пугающему уханью ночного охотника – филина. Вздрагиваю от каждого услышанного шороха, беспокойно ворочаюсь на влажной простыни, все сильнее, до самого подбородка закутываясь в теплое клетчатое одеяло. Забываюсь поверхностным сном с урывками по полчаса, и уже рано утром сползаю с постели в совершенно разбитом состоянии, не понимая толком, кто я и зачем я. С первыми лучами солнца терзающие меня кошмары понемногу отступают, нехотя сдают уверенные позиции, и я несколько расслабляюсь, даже открываю окна в большом помещении, подолгу вдыхая в легкие живительный воздух в улицы.

Самые разные мысли постоянно атакуют мою поврежденную голову, но не задерживаются в ней надолго – уже спустя несколько минут я ни за что не вспомню, о чем думала совсем недавно. Без сил шатаюсь от стены к стене, трогая сухими ладонями развешанные на них дешевые картинки и рамки с чужими фотографиями. Иногда пристально вглядываюсь в черно-белые лица, но никак не могу нарисовать для себя портрет этих людей, понять, кем они могли быть и куда переехали из этого дома. Да мне и не слишком интересно… Их лица забываются сразу же, как только я обращаю взгляд на летние пейзажи картин, которые тоже можно рассматривать бесконечно долго с одинаковым результатом.

И кто сказал, что невозможно исполнять один и тот же повседневный ритуал на протяжении долгой вереницы дней?

Прошло уже два месяца, проведенных мной в беспрерывном страшном сне и так же благополучно выветрившихся из дырявой памяти.

Я долго собираюсь со скудными силами, прежде чем натянуть на себя первые попавшиеся шмотки и пересечь разбитую дорогу, чтобы купить свежего деревенского молока у приветливой соседки. На обратном пути трусливо торможу на пороге своего временного жилища, чутко прислушиваясь к звукам, и только убедившись, что опасности вроде бы нет, распахиваю дверь, чтобы спустя пару секунд поспешно щелкнуть замком уже изнутри.

Сломанную куклу выбросили на помойку, откуда ей уже никогда не выбраться.

Но затянувшийся сон понемногу отступает. Мысленные самотренинги и внутренние увещевания, коими я увлеклась совсем недавно, не помогают – я не выбираюсь из этой трясины, напротив, все глубже вязну в своей прогрессирующей паранойе и совсем не хочу думать о будущем, так как эти мысли уничтожают меня, заставляя взглянуть на свою жизнь и лишний раз подтвердить свой незавидный статус паразита на перенасыщенном теле земли.

Я не хочу жить так. Я вообще не хочу жить. Но и собраться с духом, чтобы раз и навсегда прервать этот ужас, плавно перетекающий изо дня в день, тоже не могу.

На третий месяц я замечаю покрывшееся пылью зеркало, задвинутое в самый дальний угол темной прихожей.

Из зеркала на меня угрюмо таращилось нечто с длинными неопрятными волосами, впалыми скулами и глубокими кругами под тусклыми глазами. Я трогала пальцем свои потрескавшиеся бледные губы, глядя в эти пустые глаза со смесью жалости и глубокого отвращения, пока вдруг не осознала в полной мере, что вижу собственное отражение. Это не чья-то убогая проекция. Это я. То, во что я превратилась за бесцельно спущенное в никуда время.

Легкий вскрик сорвался с губ, когда я с ужасом отпрянула от зеркала.

Я угасала.

Что ж, учитывая, как я провела эти долгие месяцы, подобное было неизбежно.

Однажды, по обыкновению передвигаясь по коридору к кухне, я случайно наткнулась на высокий комод и машинально потянулась к ручке, выдвигая самый верхний ящичек. Там было несколько тетрадей в клетку и пара простых карандашей; все это я зачем-то взяла с собой и уже на кухне принялась бездумно чертить по бумаге, не вкладывая в свое занятие никаких усилий. В результате получилось что-то непонятное, с вытянувшейся мордой и заостренными рогами. Дети рисуют лучше. Но я вдруг узнала в карандашном наброске Альберта, вздрогнула и быстро разорвала свое творение на несколько мелких частей, а после долго еще сидела в одном положении, без сил уронив голову на ладони.

Я не знала, куда делся брат. Возможно, он вовремя заметил полицейские машины и предпочел покинуть место расправы, однако немногим позже следователи обнаружили догорающий автомобиль, на котором, как они выяснили, все это время передвигался Альберт. Следователи считают, что брат погиб, не справившись с управлением на трудной дороге, но я, памятуя о том, что однажды его уже объявляли мертвым, больше не питаю обманчивых иллюзий. Он слишком хитер, продуман и изворотлив, и если ему в самом деле удалось выжить, Альберт может прийти за мной в любой момент.

Или он уже незримо рыскает поблизости, дожидаясь удобного момента, чтобы нанести решающий удар.

С каждой последующей неделей эти страхи тревожат меня все меньше, хотя и не уходят насовсем. Укрепляют баррикады на задворках памяти, словно готовясь к длинной и сложной осаде, но я уже начала привыкать к их неизменному присутствию и даже почти перестала обращать на них внимание.

А потом я увидела сон. В реальности моего больного воображения я обнаружила себя посреди лесной чащи, укутанной сумраком, а где-то вдалеке раздавались громовые раскаты, информирующие о скором приближении грозы. Рядом со мной неподвижно сидел Глеб. Родной… почти позабытый. Глеб был там, со мной. Мне безумно хотелось к нему прикоснуться, но я не могла этого сделать. Он улыбался, глядя на меня с искренней нежностью, и я выдала неловкую улыбку в ответ, постепенно расширяя ее, пока взгляд мой не скользнул ниже, и я не увидела, что нижняя часть его темного свитера и джинсы насквозь промокли от крови. Тогда я в ужасе протянула к нему руку, лихорадочно пытаясь сообразить, что делать, но Глеб мягко оттолкнул мое запястье, с присущей его голосу ленцой сообщив, что с ним полный порядок и мне вовсе не о чем беспокоиться.

Он был серьезно ранен, терял кровь, но при этом улыбался так, точно сам просверлил дыру внизу своего живота и теперь наслаждался результатом.

Когда я вырвалась из объятий сна от очередного ночного шороха, мое сердце колотилось, как ненормальное. Я все еще чувствовала, как липкая лапа страха сжимает мое слабое горло, перекрывая дыхание. Вытесненный из памяти образ любимого мужчины вновь и вновь всплывал перед глазами, и до самого утра меня преследовали мучительные воспоминания о бесценных мгновениях, проведенных совместно с Глебом. Я вспоминала о нашем спонтанном знакомстве, о бегстве из горящего особняка, о заточении в подвале Тома, и эти образы постепенно вытеснили из сознания все так или иначе связанное с Альбертом и его кровавым возмездием.

Тоска по минувшему прошлому разбавила сильнейший страх.

По моим щекам текли слезы, но я их совсем не чувствовала.

Это было моим решением. Мне нужно было прийти в себя, остаться один на один с самой собой, разобрать по полочкам невероятный бардак в своей голове. Перебороть свою разрушенную личность и впитавшийся в меня страх. Я ни за что не смогла бы справиться с навалившимся на меня кошмаром с чьей-то помощью, поэтому предпочла тихо исчезнуть, не оставив следа, по которому меня могли отыскать. И в конечном счете все получилось, как я хотела. Эти долгие несколько месяцев вернули мне способность соображать, не вздрагивая каждый раз, когда кто-то бросит на меня мимолетный взгляд без всякого тайного умысла.

Я поняла, что вновь могу чувствовать что-то еще. А значит, не все потеряно.

Мне можно вернуться. Без всякого сожаления я продам все, что у меня есть, и уеду далеко-далеко, в место, никоим образом не связанное с произошедшими событиями. Это будет тихий маленький городок с низким уровнем преступности, в котором я с легкостью сумею затеряться среди мирных жителей, заведу свое маленькое дельце, разобью цветочный садик перед домом и может быть обрету, наконец, долгожданный покой.

Все мои вещи с легкостью уместились в старую спортивную сумку, с которой я сюда приехала. Перебросив ее через плечо, я глубоко вдохнула, чувствуя прилив неизменного страха перед выходом из своей спасительной гавани. Было страшно покидать это место, ставшее мне надежным приютом на долгое время, понадобившееся для новой адаптации к жизни. В конце концов, я крепко зажмурилась и толкнула дверь, делая пару шагов через низкий порог. Выдохнув, развернулась, дрожащими руками повернула ключ в замке, нервным движением поправила на плече сумку и, увещевая себя дышать глубже, осторожно двинулась по узкой тропинке к дороге, надеясь поймать машину до города. И вдруг по привычке обернулась, услышав резкий звук распахиваемой скрипучей двери позади себя.

И оцепенела, чувствуя, как ладони становятся мокрыми и липкими, а противные мурашки толпой проносятся вдоль напрягшихся лопаток.

Из соседнего дома, дверь которого при мне ни разу не открывали, показался высокий крепкий мужчина, одетый в теплую черную ветровку с капюшоном и джинсы. В руке у него была дорожная сумка. Он хлопнул дверью, машинально бросил взгляд в сторону моего дома так, точно делал это всякий раз, покидая свое жилище, и только затем посмотрел на меня, замершую в оцепенении посреди безлюдной дороги. Он не торопился, размеренным шагом преодолел расстояние от крыльца до асфальта, немного срезав угол, и так же невозмутимо пошел мне навстречу. На небритом лице сквозило подобие легкой улыбки, но темные глаза его оставались глубоко настороженными, точно он не знал, чего следует ждать от нашей встречи, и заранее настраивался на менее оптимистичный вариант возможных событий.

Господи, в это невозможно поверить, все это время он был рядом и так близко…

Я засмеялась, беспомощно разведя ладонями по сторонам, небрежно смахнула с лица мокрую дорожку и быстро пошла к нему, на ходу выпустив из рук свою бестолковую сумку.

Ни разу не дал мне понять, что он здесь…

Когда расстояние между нами сузилось до нескольких шагов, я невольно замедлила ход, поддавшись неминуемому сомнению, но Глеб, бросив свою ношу, живо подхватил меня на руки, заключая в объятия, крепко сжал ладони вокруг моей талии, осыпая беспорядочными поцелуями мои волосы, скулы, губы, и неуверенность тут же исчезла, уступив место совершенно другим чувствам.

Боль. Радость. Любовь.

– Ты смогла перебороть это, – шептал он, прижимая меня к себе все сильнее, точно боясь, что в любую секунду меня снова затянет в продолжение минувшего кошмара, и мы с ним вновь окажемся по разные стороны одной жизни. – Я знал, что ты сможешь. Ты сильная, ты сильнее всех, кого я вообще когда-либо встречал… – он лихорадочно гладил мои волосы. – Черт возьми, я так ждал тебя, Вера…

– Ты был здесь, – не в силах совладать с подступающей истерикой, я смеялась сквозь слезы, которых становилось все больше.

– Еще бы, родная. Я не мог оставить тебя одну. Я все время был рядом с тобой.

– Глеб… Но как? Я… я тебя не видела…

– Ты и не должна была меня видеть, – он приподнял мое лицо за подбородок и нежно прикоснулся губами к моей щеке, короткими поцелуями двигаясь к приоткрытому рту.

– Все это время?

– Ну, конечно, – огладил мое лицо ладонями, стирая бегущие слезы.

– Но как ты меня нашел?

– Я тебя и не терял.

Услышав это, я засмеялась еще громче, почти оседая на раздолбанный деревенский асфальт. Понимала, что веду себя по-дурацки, как неуравновешенная истеричка, но уже не могла с этим справиться, хотя и чувствовала легкий стыд от того, что держусь на ногах только благодаря поддержке Глеба. А еще от того, что ему приходится стирать мои чертовы слезы, льющиеся непрерывным потоком из воспалившихся глаз.

– Это просто истерика, – забормотала сквозь смех, пытаясь хоть немного сгладить первое впечатление от нашей скомканной встречи после долгой разлуки. – Прости меня, я… Это сейчас пройдет.

– Все ништяк, – заверил Глеб, целуя мои волосы у виска. – Реви, сколько влезет. У нас еще много времени, как раз будет, чем заняться по дороге в город.

Я покосилась на его сумку, одиноко лежащую на пыльном дорожном покрытии за его спиной в шаге от нас.

– Как ты узнал, что я… Что это произойдет сегодня? Как?

– Я не знал, – засмеявшись, он подхватил сумку, другой ладонью тесно обвил мои дрожащие плечи. – Она стоит собранная уже почти месяц. Сегодня я увидел тебя в окно и понял, что время пришло.

– Спасибо…

– За что это?

– За все. За то, что спас меня и был рядом. За то, что не умер. За то…

– Ну ничего себе, – присвистнул с усмешкой, поднимая теперь уже мою сумку. – Похоже, я реально классный парниша, а? Моя машина вон там, за воротами, – Глеб посерьезнел, заметив, как меня вновь сложило пополам в приступе бесконтрольного смеха. – Готова убраться отсюда?

Я правда хотела ему ответить, но в конце концов лишь помотала головой, боясь, что не смогу произнести так же слаженно, как он, и пары самых простых фраз. Глеб не стал тянуть из меня словесное согласие. Ловко перебросив ремешки обеих сумок через плечо, он, не предупреждая, проворно схватил меня на руки, с легкостью отрывая от земли, и я крепко обвила ладонями его шею, ткнувшись носом куда-то к его уху:

– Что ты делаешь?

– Забираю свое, – охотно сообщил Хаос, быстро двигаясь к обозначенным воротам.

– Глеб, хватит… отпусти меня, – я заволновалась, припомнив его ранение, но он лишь теснее прижал меня к своей широкой груди.

– Своя ноша не тянет, – фыркнул в ответ и тут же с неодобрением заметил: – Тем более, когда она почти ничего не весит. А знаешь, что? Меняем маршрут. По пути к городу найдем какую-нибудь кафешку и…

– Тебе нельзя напрягаться, – упорствовала я.

– С чего бы это? А… – понимающе протянул Глеб, по-видимому, уловив направление моих мыслей. – Не переживай. На мне все быстро заживает, я отвечаю.

– Послушай-ка…

– Что? Не веришь в мое честное слово? Чуть позже сама в этом убедишься, – он подмигнул, и мне ничего не оставалось, кроме как дофантазировать остальное самой.

Позже, сидя рядом с самым невероятным мужчиной на всей земле, я без всякого стеснения рассматривала его лицо в профиль, невинно улыбаясь, когда он обращал на это внимание, и думала, что все было не зря. Как то, что мы оба сумели выжить, путем невосполнимых потерь преодолеть самый черный отрезок нашей жизни, так и то, что после всех испытаний мы вновь вместе вопреки всему враждебному миру. В моем сердце почти не осталось прежнего страха, а душа полна предчувствий чего-то нового, так или иначе связанного с ним, с Глебом. Я уверена в нем как никогда прежде. Он тот, кто мне нужен. Он останется со мной навсегда. Единственный, кто не предаст и не позволит мне вновь упасть на самое дно, откуда я выкарабкивалась очень долго и с большим трудом.

Даже если судьба по привычке вновь готовит мне ответный удар, я смогу устоять, если Глеб будет со мной рядом. Ради него, ради нас, нашего общего будущего. Я больше не могу бесцельно растрачивать свою жизнь, когда в ней появился существенный смысл. Сколько бы ни пришлось вынести, мне есть, ради чего жить и бороться.

Вновь поймав на себе взгляд Хаоса, я подмигнула ему и принялась смотреть на вид за окном.

Мелькнул указатель с названием города.

Конец