Мир против нас

Глава 16

ХАОС

– Костя!

Витиевато выругавшись, Глеб кое-как выполз из-под неподвижного тела, спасшего ему жизнь, и, отбросив мысли о возможном повторении выстрела, немедленно прощупал пульс Тома. Еле ощущаемое биение свидетельствовало о том, что Костя еще жив. Кровавое пятно, быстро расплывающееся под его темной курткой, красноречиво указывало, что это ненадолго.

– Нет, черт возьми, урод белобрысый! – Хаос в отчаянии посмотрел по сторонам, убеждаясь, что ни желающих помочь, ни желающих добить поблизости не наблюдается. Только какая-то женщина в пуховом платке на той стороне дороги стояла, вытаращив глаза и зажав рот обеими ладонями, в любую секунду готовая рухнуть в обморок.

Глебу было плевать на эту случайную корзину.

В «Скорую» звонить нельзя, о Томе прознают раньше, чем сюда доберется машина с медиками, и тогда у Кости не останется ни единого шанса пережить сегодняшний день. Глеб мог убить его сам, но отдавать такую прерогативу какому-то неизвестному бивню, стреляющему из засады в спину, он не собирался. Просунув ладонь под тяжелое тело Тома, другой рукой обхватив за предплечье, Хаос попытался его поднять, и в этот момент услышал слабый стон, сорвавшийся с побелевших губ бывшего друга.

– Держись, кошак, – буркнул наскоро, принимая на себя всю тяжесть тела раненого Тома.

– Глеб… Т-там…

– Бл**, потом, все потом!

– Т-там…

– Вот ведь неуемный черт, – Хаос с трудом сделал несколько шагов вперед. – Заткнись пока, говорю, не трать силы!

– Брось меня… м-может, успеешь… Там… С-стрелял из… соседнего дома…

– Никуда не денется, паскуда. Достанем. Позже… А пока что твоя очередь знакомиться с Эдиком, брат.

Призвав на помощь все оставшиеся силы, Глеб едва дотащил истекающего кровью Костю до автомобиля, кое-как распахнул дверцу заднего сиденья и затолкал туда Тома, из груди которого то и дело вырывались пугающие хрипы и болезненные стоны. Бросив взгляд назад, увидел тоненькую кровавую цепочку следов, ведущих к большой луже неправдоподобно алой на белом снегу крови в том месте, где еще пару минут назад они лежали с Костей. Подчищать было некогда; опять-таки, перепуганная корзина на той стороне дороги наверняка окажется ценным свидетелем, который, впрочем, не сообщит следствию ничего важного.

Номера машины, даже если и разглядит с такого расстояния, все равно никуда не приведут.

Не теряя зря времени, Глеб проворно запрыгнул на водительское сиденье и живо стартанул с места. Оглянулся на бледного Тома:

– Костян, держись; всё сейчас подлатаем. Вот увидишь, Новый год встретим, как и положено, с весельем и гребаными барабанами…

Держа левую ладонь на рулевой оплетке, правой Хаос спешно извлек из кармана все еще работающий мобильный и нажал клавишу быстрого набора.

– Эдик, я помню, что мы в контрах, но сейчас не время трепаться, нужна срочная помощь. Хватай все свои колюще-режущие причиндалы и живо выгребайся к повороту у заднего входа клиники, я минут через десять буду, – замолчав, Хаос послушал немного. – Да. Огнестрел. Только что. Не знаю… нет, вроде. Да я не знаю, Эдик, говорю тебе!.. Все, ладно.

Отбросив телефон на соседнее кресло, Глеб схватился за руль уже обеими ладонями и сильнее вжал педаль газа в пол.

Счет идет на минуты. Секунды?..

Костя больше не стонал, он вообще не подавал никаких признаков жизни, и Глеб вдруг поймал себя на мысли, что чутко прислушивается к каждому звуку, надеясь расслышать шум с заднего сиденья.

Машина резко затормозила почти у ног ссутулившегося на повороте Эдика. Не дожидаясь особого приглашения, доктор проворно запрыгнул назад вместе со своим незабвенным чемоданом, и Глеб тут же рванул с места, стремясь оказаться подальше отсюда. Сзади до него доносились не слишком приятные звуки; глянув в зеркало заднего вида, он едва не позеленел, выцепив глазами Эдика, перепачканного кровью его бывшего приятеля. Сам Том в поле обзора не попадал, и как он теперь выглядит, оставалось только гадать.

– Глеб, ему нужно в больницу. Срочно, – отрывисто бросил Эдик, лязгнув чем-то с заднего сиденья.

– Никак нельзя. Его там грохнут раньше, чем ты достанешь свой скальпель.

– Один я ничем ему не помогу. Разворачивай.

До боли закусив нижнюю губу, Хаос ударил ладонью по рулевой оплетке:

– Да не могу я!

– Тогда он умрет.

Молчание. Глеб лихорадочно пытался придумать, как поступить, чтобы при этом о появлении Кости в городе не стало известно его многочисленным недругам, весьма скорым на расправу. Так и так выходила полная лажа. Расклад нехитрый: либо Том сдохнет прямо в этой тачке, не получив помощи, либо протянет чуть дольше в больнице, пока там его не накроют вездесущие люди Трунова, жаждущего спустить с убийцы сына шкуру живьем.

– Разворачивай, – настойчиво повторил Эдик, разрывая повисшую в салоне напряженную тишину. – Есть люди… В общем, сунешь на лапу кому надо, и о его появлении в больнице временно закроют глаза. Какое-то время выиграешь. Этого должно хватить. Другого выхода у тебя попросту нет.

Поймав взгляд Эдика в зеркале заднего вида, Хаос нервно кивнул и принялся разворачиваться.

***

Ему снился сон. Кажется, в первый раз с того времени, как Глеб впервые обагрил свои руки кровью другого человека, чем навсегда заковал себя в цепи иной реальности, в которой больше не было места светлым образам, а время на сон четко разграничивалось до нескольких часов спасительной темноты без сновидений.

Задремав на жестком сиденье неподалеку от запертых дверей в реанимацию, он вдруг обнаружил себя на заснеженной дороге, в местности, которую они вдвоем с Костей исколесили едва ли не вдоль и поперек. Лютый зимний холод, пробирающий сквозь толстые слои одежды до самых костей, был так реален, что у Глеба не возникло и мысли об иллюзорности своего видения.

Обернувшись, Хаос без особого удивления приметил впереди заметно покосившуюся хибарку, облюбованную когда-то безумным малолетним убийцей. В тот раз, когда был здесь впервые, Хаос понятия не имел, что за черт скрывался в этом тихом омуте; теперь же, вооруженный определенными знаниями о личности психа, он ощущал в себе крепнущую готовность выйти лицом к лицу с тем, кто поломал жизнь его любимой девушке.

Мыслей о том, что это невозможно, почему-то не возникало. Сон – на то и сон, что в нем можно делать абсолютно все. Даже воочию увидеть ту, чей ясный образ вредоносным вирусом сквозил в каждой отравленной им мысли.

Вера?..

Нет, это не могло быть ошибкой или жестокой игрой затуманенного подсознания. Это действительно она. Его девушка замерла возле распахнутой двери, ведущей в темную глубь кошмарного дома; зимний ветер ладно трепал ее длинные темные волосы, завивая их на самых кончиках. Ее тонкую фигуру обтягивало узкое синее платье в пол. Точь-в-точь такое же, какое Глеб придумал себе в своих прежних видениях о ней в этом проклятом месте.

Откуда он вообще взял это чертово платье?.. Вера никогда не носила при нем платьев, тем более синих.

Близкая и бесконечно далекая, но как всегда невероятно красивая, Вера призывно улыбалась, глядя в сторону застывшего истуканом Глеба, не смеющего сделать и шага в ее направлении. Маня к себе одним лишь взглядом, обещающим рай и ад обезумевшему путнику в его лице.

И Хаос, совершенно теряясь между желанными фантазиями и суровой реальностью, покорно сделал шаг, затем еще и еще, ускоряясь, стремясь как можно быстрее преодолеть разделяющее их расстояние. Хотелось стереть эти ничтожные метры, одним движением заключить Веру в свои теплые объятия, сжать так сильно, чтобы чувствовать каждую клетку ее хрупкого тела в своих жаждущих прикоснуться к ней руках, огородить ее от всех происходящих в их жизни кошмаров. Спасти, вытащить из ада, забрать с собой навсегда.

Ему нужна только она.

Больше ничего.

Он должен был вновь ощутить ее рядом, закрепить в своей памяти мысль о том, что она принадлежит только ему.

Не этому чертовому каменному мешку!

Не своему тупорылому убийце-брату. Не почившей чете Анисимовых и уж тем более не жадному недоумку Павлу. С той самой минуты, как Хаос рухнул на нее там, у дачи, пачкая ее руки и одежду собственной кровью, она уже принадлежала только ему, хотя тогда никто из них не мог этого даже представить.

Глеб чувствовал, что сходит с ума.

Сейчас Вера была так близко, совсем рядом. Всего-то и нужно приблизиться и взять ее руку в свою. Но как только между ней и Хаосом остались считанные десятки сантиметров, преодолеть которые не составляло никакого труда, он вдруг остановился, как вкопанный. Понимая, что больше не может сделать ни единого шага ей навстречу.

Вера негромко засмеялась, со странным удовольствием в темных глазах наблюдая за его болезненным замешательством. Хитро прищурилась, соблазнительно закусив припухлую нижнюю губу, и вдруг медленно, будто наощупь протянула руку вперед. Почти касаясь лица Глеба кончиками нежных пальцев. C несвойственным ей кокетством смотрела ему прямо в глаза, заводя его помутившееся воображение самыми невинными действиями.

Не понимая, что происходит, Глеб попытался схватить ее хрупкое запястье, но каким-то непостижимым образом промахнулся, его пальцы лишь царапнули воздух у ее раскрытой ладони. Видя, как его лицо вытягивается в понятном изумлении, Вера заливисто рассмеялась и, не сводя с него игривого взгляда, попятилась назад, отходя ближе к двери.

Пальцы ее вытянутой ладони сжались, легким жестом Вера предлагала Глебу проследовать за ней.

Внутрь.

Да, черт возьми! Куда угодно вообще, хоть в пасть к разъяренному льву или в самое пекло Тартара, если ей туда хочется.

Впрочем, то место, куда она так настойчиво его приглашала, ничем не уступало приветливому аду, в некотором смысле даже превосходило котлы для грешников вроде Хаоса.

– Вера…

Он не узнавал собственного голоса. Будто кто-то другой, немощный и смертельно больной послушно воспроизводил за него нужные слова.

Она вновь улыбнулась, ободряя его.

– Что ты делаешь, а, Верочка?

На ее красивом лице появилось выражение растерянности.

– Пойдем со мной, Глеб, – тихо позвала она.

– Да влегкую. Конечно, пойдем, если ты хочешь…

Что за тупой бивень вещает тонким фальцетом вместо него?

Вера такая странная, черт… Сгрести ее в охапку и силой тянуть как можно дальше от проклятого дома, вот что он должен делать. Вместо этого Глеб упрямо шагнул вперед, следуя за Верой в ее странном желании устроить экскурсию по месту былой славы изощренного убийцы, хотя теперь, когда она рядом, ее шизанутый братец почти его не интересовал.

Внутри оказалось так же жутко и темно, как ему представлялось, стоило лишь бросить взгляд на хлипкое строение оттуда, снаружи. Чертово место. Никто здесь не занимался ремонтом, стены лачуги неизменно радовали глаз ссыпавшейся штукатуркой, пыльный дощатый пол был щедро завален непригодным для использования строительным хламом. Потолок вот-вот рухнет вниз, подгребая под собой все невидимые, но хранящиеся тут следы присутствия поехавшего одиннадцатиклассника, возжелавшего отведать крови отвергнувших его прелестниц…

– Вера? Может, пойдем отсюда, милая? Зачем ты меня сюда завела?

Она не успела ответить; хлипкая дверь за спиной Глеба захлопнулась с громким стуком, и Хаос немедленно обернулся на шум, но почти сразу вновь обратил взгляд на молчащую Веру. Девушка по-прежнему загадочно улыбалась.

– Я так понимаю, теперь должен выступить твой полоумный братец? – криво осклабившись, поинтересовался Хаос у красивого виденья, скрывавшегося под маской его девушки.

Вера неопределенно развела руки в стороны.

– Проклятье! Вы оба двинутые! Но мне реально плевать, я искал тебя не для того, чтобы становиться главным лицом дешевой пьески для любителей отборного трешака. Чего ты хочешь, Вера? Чего?! Мою жизнь? Так валяй, забирай. Собственно, ты давно уже это сделала. Иначе меня бы тут не было.

С этими словами Глеб решительнее двинулся ей навстречу, твердо намереваясь схватить и выдернуть отсюда наружу, теперь уже раз и навсегда разорвать ее непостижимую связь с дьявольским каменным мешком. В кармане ждало своего часа удачно прихваченное взрывное устройство, самый подходящий подарок этому дерьмовому местечку и его главному обитателю. Если гребаный псих где-то здесь, очень скоро ему суждено будет сгореть в аду вместе со своим кровавым логовом.

Но Хаос не собирался позволить ублюдку потащить за собой ту, которая принадлежит только ему одному.

Он потянулся к ней, цепко схватил за тонкое предплечье. В темных глазах Веры теперь плескался неясный страх напополам с неуверенностью, но Глебу было плевать на очередные заморочки, взрывающие сейчас ее голову. Возможно, она боялась реакции своего бешеного братца, а может, причины были совсем иными, но…

Он даже не думал о том, что Вера просто не хочет идти с ним.

Скользнул взглядом к ее стеклянному лицу, и вдруг все ощутимо зашаталось, ссыпавшиеся стены неумолимо начали рушиться, исходить глубокими и мелкими трещинами от потолка к полу. Адский грохот раздался где-то совсем близко, поглощая собой все прочие звуки. Не понимая, что происходит, но точно зная, что должен делать, Глеб резко подался вперед, накрывая своим телом застывшую Веру, но внезапно…

Все кончилось.

Он резко распахнул глаза, вскакивая с жесткой больничной лавки, на которую определил его Эдик, и с мутным недоумением осмотрел тесную каморку.

Никакого грохота. Никаких падающих стен.

Мираж. Или… красноречивый намек?

Быстрый взгляд на часы: оказывается, он проспал всего ничего. О состоянии Кости по-прежнему нет новостей, а Эдик, единственный доступный Глебу источник информации, шныряет неизвестно где. Бессмысленно торчать здесь и тупо чего-то ждать, в бездействии изводя себя тревожными мыслями, в то время как Вера неизвестно где и по-прежнему нуждается в его помощи.

Если чертов сон в руку, ей… остается недолго.

Попробовал набрать Эдика, но его номер оказался недоступен.

К черту, надо валить отсюда, бежать к машине, ехать куда-то, делать что угодно, только не прозябать в изнуряющем ожидании, как последний терпила, на одном месте в надежде на чудо. Не бывает в этом конченом мире чудес. Тому он больше ничем не поможет, но Вере… Если еще не поздно…

Перед тем, как Костю скосило шальной пулей, они зацепились за тонкий след: старый сыч, основательно порывшись в своей памяти, все-таки назвал им координаты места, в котором их группа обнаружила похищенную Альбину Сафонову. Зацепка так себе, но чем черт не шутит? Тем более что «каменный мешок» однозначно кто-то навещал совсем недавно. Кто… если не псих?

Бывший сбрендивший одиннадцатиклассник, за минувшее время перевоплотившийся в личину заматеревшего монстра, теперь в приступе ностальгии посещает те места, которые были задействованы им в его же собственной необъяснимой вендетте?

А может, он до сих пор их использует?..

Единственная зацепка. Другой нет и, возможно, уже не будет.

Это лучше, чем торчать на одном месте и корить себя за слабость и неспособность сделать что-то значимое для нее. Нельзя опускать руки. Не сейчас. Веру нужно найти и вернуть домой, даже если это потребует несоразмерных жертв и будет стоить ему собственной жизни.

Как бы Глебу хотелось увидеть ее до скорого наступления Нового года…

Более не медля, он подхватил с пола куртку и выскочил к лестнице.

АЛЬБЕРТ

Неслышно прикрыв за собой железную дверь, Альберт приблизился к клетке, внутри которой сейчас было так оглушающе тихо. Бросил тревожный взгляд в сторону замершей в одной позе сестры, по-прежнему пребывающей в глубокой отключке, и шумно выдохнул, понимая, что его блестящий план дал жесткую осечку. Эта девчонка – любимое чадо полковника – оказалась совершенно безбашенной, и даже Альберту стоило больших трудов оторвать ее от едва живой Веры, не позволив довершить сцену псевдовозмездия до убийственного финала.

Все должно было произойти иначе. Он лишь хотел наглядно показать сестре, как глупо она поступает, отказываясь дать этим лживым сучкам то, чего они, несомненно, заслуживают.

Почему, черт побери? Почему она выбирает их сторону? Неужели ей их жалко? Этих красивых безмозглых тварей, с невообразимой легкостью играющих чужими чувствами, используя чужие сердца вместо волана для игры в бадминтон? Альберт отказывался верить, что все дело именно в пагубной жалости. Его сестра всегда была другой, она слишком ярко выделялась на общем фоне однотипных разукрашенных девиц, похожих друг на друга, как копии от всеми забытого оригинала. В ней не было ничего от мягкотелой разукрашенной куклы с ограниченным набором желаний, сосредоточенных на косметике, модных шмотках и популярных парнях.

Его сестра никогда не задирала слабых.

Ей просто было наплевать.

Но именно она провела рядом с ним самый болезненный и постыдный вечер всей его жизни. Тогда Альберт, глотая слезы обиды, впервые ощутил чужую поддержку и пусть на краткий миг почувствовал себя не таким одиноким, видя ее отклик на раздирающую его боль. И не было ничего странного в том, что сестра, с которой они до этого не слишком друг друга замечали, бережно стирала подсохшую кровь с его разбитого лица, попутно успокаивая нехитрыми своевременными словами. Он в самом деле испытывал к ней невероятную признательность, даже нежность, в тот памятный вечер искренне считая ее самой достойной из всех представительниц слабого пола. Морщась от попадания дезинфицирующего средства в свежие раны, Альберт думал, что он ее все-таки любит, и что нет никого на свете лучше нее, и что он никогда не забудет ее участия…

Да. Он действительно не забыл.

По прошествии времени признательность сменилась жгучим стыдом за собственную слабость и беспомощность. День за днем Альберт встречался с Верой, все острее понимая, что в ее глазах он выглядит до невозможности жалким, никому не нужным, всеми презираемым неудачником, и эти мысли въедались в распоротую душу, задевая слишком глубоко, чтобы можно было их игнорировать. Каждый день под прицелом жалости и презрения… Он должен был сделать хоть что-то, но все изменить. Отыскать баллон с живительным кислородом на самой глубине мертвого моря.

Параллельно с тем прогрессировала его жгучая ненависть, направленная в сторону Лизы, этой сучки, с показательным пренебрежением отвергнувшей его искренние чувства. Легкомысленная девчонка вела себя так, словно ничего не произошло. Как ни в чем не бывало продолжала обниматься со своим безмозглым гиревиком, который, в свою очередь, нехорошо склабился каждый раз, когда в поле его зрения появлялся тихий влюбленный мальчик в очках. Терпеть их идиллию, их издевательские смешки, не поддаваясь на скрытые провокации, было трудно, но необходимо, если он хотел одержать верх.

Альберт прекрасно понимал, что одолеть гиревика силой для него попросту не представляется возможным, тот отправит его в долгий отдых одним ударом. Да и не было смысла пытаться дотянуться до спортсмена, ведь не он был самой серьезной проблемой.

Лиза. Эта красивая надменная стерва как никто другой заслуживала самого строгого наказания.

Альберт не знал, что будет делать с ней дальше, но смутная идея захватить дерзкую девчонку в свою полную власть, стереть из ее взгляда презрение и подселить в него страх вместе с преклонением становилась все назойливее, пока однажды не сформировалась в определенный план действий. Альберту, на которого никогда не обращали внимания, не составило труда подсыпать в ее бутылку с водой часть содержимого пузырька, позаимствованного у тети, а когда Лизе вдруг стало плохо, и она спешно направилась к туалету, он уже был готов ко второй стадии своего тайного плана. Сунув одурманенную жертву в машину, доставшуюся им с сестрой от мамы, Альберт прыгнул за руль и, тщательно избегая постов, извилистыми путями добрался до заранее подготовленного им места возмездия.

Каменный мешок получил свою первую, самую почетную жертву.

Те, другие… Они все до единой были всего лишь неудавшимися суррогатами, жалкими подделками, и трудный процесс их десоциализации уже не приносил Альберту такого острого наслаждения, как наблюдение за теряющей человеческий облик Лизой. Его обожаемой красавицей, сделавшей неправильный выбор.

Ну почему, почему при такой внешности природа отсыпала ей так мало мозгов?!

Но в самом начале, ежедневно навещая свою любимую жертву в ее новом месте обитания, Альберт и подумать не мог, что после Лизы будут другие. Он полностью зациклился на ней; даже когда она лишилась значительной части своей пленительной красоты, весь его скудный мирок по-прежнему вращался лишь вокруг нее одной. Первая любовь, нежная и трепетная, растворилась в клокочущей грязной ненависти; может, поэтому он не столько жалел Лизу, сколько кайфовал от каждой ее жалобной просьбы смилостивиться и позволить вернуться домой?

Ее долгие стоны, любовно высеченные из неподдельных страданий и боли, остались самым ярким удовольствием в его мрачной жизни. В один миг Лиза лишилась прежней свободы и оказалась в безраздельной власти человека, помешавшегося на ней, и потому чересчур изобретательного в мучениях, которые ей приходилось выносить.

Она все это заслужила.

Каждый раз, слушая ее истошные надрывные крики, Альберт вспоминал ее веселый заливистый смех, которым она поощряла распалившегося гиревика «всыпать проклятому ботану посильнее, чтобы он даже взглянуть боялся на нее». Тошнотворный привкус земли и крови во рту, когда его ногами катали уже по сырой траве в парке. И злость, без того зашкаливающая за все допустимые пределы, становилась еще яростнее. Она мешала ему жить, дышать, ощущать мир вокруг, но притупить ее можно было лишь одним-единственным способом… и Альберт заходил прямо в клетку.

Теперь все свое свободное время он проводил не с заковыристыми учебниками, а с Лизой, и такой досуг оказался намного интереснее и приятнее изучения школьной программы. Сложные формулы вряд ли пригодились бы ему в дальнейшей жизни, а с Лизой он познавал людей. Женщин. Их невероятную психологию. Нащупывал порог боли.

И Вера была ему уже не нужна.

Если б не это чертово выражение щемящей жалости, неизменно сквозящее во взгляде сестры, когда она появлялась возле него, Альберт мог бы никогда не устроить ей встречу со своей ненаглядной красавицей там, внизу. Но Вера должна была понять, что ее брат вовсе не бесхребетный слизняк, покорно спускающий с рук смертельные обиды. Она должна была хоть немного его зауважать… Почувствовать силу, исходящую от него, и наконец-то забыть про его позорную слабость в тот дрянной вечер.

И слезы.

Он ненавидел себя каждый раз, когда вспоминал собственную истерику на глазах у ошеломленной сестры.

Поначалу все шло так, как ему представлялось – увидев подурневшую Лизу, Вера взвилась, даже бросилась на девчонку, сведшую с ума ее тихого брата, но Альберт не позволил сестре принять активное участие в своем шоу. Он сполна наслаждался ее злостью; ее кипящие гневом эмоции словно подогревали его уверенность в правоте собственных действий. Вера вновь поддержала его решение, дала поощрительную отмашку на то, чтобы как следует наказать дерзкую стерву, пусть и не понимая до конца, к чему в итоге все это приведет.

Может, она и правда наивно верила, что он отпустит Лизу после долгого и откровенного разговора по душам? Нет. У Альберта были другие планы.

Ангел Возмездия. Так он представлялся тем беспечным вертихвосткам, которые имели неосторожность привлечь его внимание своими неразумными действиями по отношению к более слабым, не ярким, незаметным, но безнадежно влюбленным мальчишкам, таким же, каким еще совсем недавно был он сам.

Вера понемногу прозревала – она начала рассуждать о том, что такое хорошо, а что плохо, пыталась воздействовать на брата словом, когда узнала, что в школу приходил следователь, задающий ученикам вопросы об исчезнувшей Лизе. Все это время Вера не сомневалась, что Альберт давным-давно отпустил свою надменную красавицу, оттого визит парня в форме произвел на нее впечатление.

И Альберт понял, что сестра может стать серьезным препятствием на пути их счастливого единения с Лизой, согласной уже на что угодно, лишь бы избежать хоть малой доли бесконечных страданий, которыми он щедро засыпал ее, чувствуя, что заслужила она намного больше.

Подумать только – как раз в тот самый момент, когда Лиза понемногу начинала принимать на веру слова Альберта и уже не отказывалась признавать свою неизгладимую вину перед ним, все грозило рухнуть из-за глупого вмешательства Веры. Все его усилия, призрачное счастье рядом с любимой, запредельный экстаз от ее яркой боли, кромсающей в клочья его потрепанное сердце. Нет, он не был готов отказаться от своего постоянного наркотика.

Вера должна была исчезнуть, но тогда он еще не был убийцей; сама мысль об этом представлялась ему жуткой фантазией, не имеющей к нему никакого отношения.

И Вера отправилась вниз без права на возврат к прежней жизни.

Присутствие внизу сестры оказалось очень удобным; теперь Альберт мог не опасаться за стабильный порядок в мешке во время своего отсутствия. Конечно, с Верой предварительно пришлось поработать… Да, это не делало ему чести даже в собственных глазах, но так было нужно, чтобы до нее окончательно дошла суть ее новой роли. Наблюдая за бессмысленными метаниями сестры, Альберт успокаивал себя тем, что в противном случае Веру пришлось бы убить, а убийцей он себя все же не считал.

Его целью было только возмездие.

До того переломного момента, когда в его жизнь активно вмешался полковник Сафонов со своей бандой в погонах, и все стремительно полетело к чертям.

Он знал, чувствовал, что на него выйдут уже скоро. Своим вмешательством Сафонов значительно ускорил смерть последней жертвы каменного мешка; пришлось грубо свернуть девчонке тонкую шею, так и не доведя свою воспитательную работу с ней до конца, а после провернуть нехитрый трюк с похищением Альбины. Разместив дочку полковника в Богом забытом месте, он успокаивающе гладил ее по светлым волосам, пока Альбина находилась в бессознательном состоянии, прижимал к себе и тихо обещал, что с ней ничего не случится.

И не врал; она не была ему интересна. Для Альберта девчонка оставалась просто невинным ребенком, которому не повезло иметь вездесущего папу-полковника.

Она не заводила. Перманентная злость, какую Альберт испытывал по отношению к каждой из узниц каменного мешка, упорно дремала всякий раз, когда он бросал взгляд в сторону хрупкой белобрысой дочки полковника, свернувшейся в углу холодной комнаты.

Он успел… с мясом и кровью выдрал у жадной судьбы мизерный шанс на выживание в самый последний момент, потому что очень скоро ему пришлось столкнуться со злым роком в лице Сафонова и его людей.

Шанс был совсем ничтожным, а боль – невыносимой, оглушающей, звучащей в каждом уголке избитого мальчишеского тела. Кусая разбитые губы до новой крови, тесно сжимая слабые кулаки, Альберт думал только об одном: молчать. Молчать до последнего, иначе его разорвут еще на подступах к камере. Он постоянно был на грани отступления от этой непреложной истины, искушение заговорить и прекратить непереносимые мучения плавило истерзанный мозг, но он выдержал… Эти монстры не сумели его додавить. Сломали, но не дожали до победного конца. Он рисковал каждую секунду своей испаряющейся жизни. И выбраться из смертельной ловушки, пользуясь отвлеченностью группы Сафонова, удалось каким-то непостижимым чудом.

В конечном итоге, полковник все равно проиграл необъявленную войну. Победителем в их жесткой схватке не на жизнь, а на смерть стал тот, кого должны были убить еще несколько лет назад. Торжество справедливости все же не просто красивое слово, оно существует, и теперь пришло время расставить над оставшимися буквами недостающие знаки.

А после… начать новую жизнь?

Но сперва необходимо решить что-то с двумя девушками, такими разными, связанными друг с другом только общим знакомым – братом и призраком жуткого прошлого. Призраком. Альберт усмехнулся невесело собственным мыслям. Возвращаясь сюда, он надеялся, что завершение его миссии пройдет намного быстрее и легче, но ожиданиям не суждено было сбыться.

Альбина так и не трансформировалась в его воображении из невинной девочки в Дочь Своего Отца. Как и несколько лет назад, до сих пор она всего лишь случайная жертва; по-прежнему не заводит.

Блеклая фальшивка, недостойная уготовленной ей участи. Сколько Альберт ни искал грехов за плечами Альбины, как бы усиленно ни рылся в ее скучной жизни, ничего по-настоящему ценного так и не обнаружил. История о влюбленном в Альбину мальчике, рассказанная болтливой Аней, всего лишь дала стимул к тому, чтобы притащить сафоновскую дочку в свое логово. Но для истинного возмездия этого оказалось слишком, ничтожно мало.

Нужно было выявить что-то посерьезнее этого детского лепета. Если бы Альбина грубо отвергла чувства того мальчишки, или насмехалась над ним при посторонних, издевательски высмеивала, с удовольствием наблюдая за тем, как он превращается в изгоя, либо всячески унижала, настраивала против него других… Но ничего такого не было. По крайней мере, Альберту не удалось выяснить наверняка. А додумывать самостоятельно – значило варварски исказить факты и отступить от восстановления истинной справедливости в угоду необоснованной жестокости, которой не было места в его личном своде непреложных правил.

Все не то и не так! Изначально удачный план разваливался на глазах, копившаяся годами жажда мести не могла служить катализатором. Альбина просто бесила его; девчонку хотелось удавить, не заставляя сперва расплатиться за грехи отца ее собственной кровью.

И Вера… совсем другая. Чужая. Он больше не узнавал свою сестру.

Все чаще он боролся с желанием наглухо запереть вход в клетку и больше не возвращаться сюда, трусливо перевернуть последнюю страницу этой части книги его жизни и начать все заново, свежими чернилами по белому листу, придерживая наготове и корректирующую красную краску. Но Альберт знал, что не пойдет по такому легкому пути. Любое дело нужно доводить до конца, и он свое… обязательно закончит.