Молот Пограничья. Книга V

Глава 14

Жив-камень мягко сиял оранжево-желтым. Я носил его при себе неделю и два дня — вполне достаточно, чтобы могучий артефакт не только полностью настроился на нового хозяина, а еще и успел подтянуть изрядное количество маны, насыщенной красками аспекта. Под чуть теплой гладкой поверхностью переливалось пламя, и я мог бы смотреть на него целую вечность.

Но пришел сюда совсем не за этим. Стены подвала будто чуть сдвинулись, намекая, что пора бы уже удачливому и отважному наследнику рода Костровых заняться делом. Точнее, алтарем, который темнел впереди. Восстановить и справедливость, и фамильное достояние, и магическую защиту вотчины… И вообще все, что еще можно восстановить.

Подземелье Гром-камня ждало меня — и дождалось.

Я шагнул вперед и почувствовал, как камни под ногами едва заметно вздрогнули. У местных чар не было силы, и все же они никуда не делись. И сейчас будто замерли, чтобы не спугнуть источник запередельной мощи, который вдруг оказался так близко.

— Ну, привет, — тихо проговорил я, улыбнувшись. — Я кое-что принес.

Моя рука протянулась над алтарем, и воздух под пальцами едва заметно зарябил, а потом и засветился. Я вполне обошелся и без иллюминации, однако кресбулат уж точно не расплавился бы при обычной температуре — так что пришлось постараться. Первородное пламя вспыхнуло еще ярче, набирая силу, и металл Древних сначала выпустил крохотные искорки, потом тихонько дернулся — и, наконец, сдался.

В свой последний визит в подземелье усадьбы я просто-напросто расплавил оправу, но теперь действовал куда изящнее и осторожнее. Магия могучим потоком струилась через мои пальцы, и металл отвечал ей, меняя форму. Тонкие кресбулатовые щупальца сначала поднялись навстречу ладони, а потом чуть изогнулись. То ли изображая готовность принять драгоценный дар, то ли уже требуя, чтобы он поскорее оказался на месте.

Я не стал спорить, и свободной рукой опустил жив-камень на его ложе. Может, предки отца и знали, как обращаться с чарами, однако вряд ли хоть один из них обладал силой, сравнимой с мощью первородного пламени. Я же сумел влить в кресбулат столько клокочущей энергии, что он повиновался моей воле и стал мягче воска, чтобы через обнять кристалл блестящим кружевом. Металл коснулся граней и чуть потускнел, застывая, но перед этим все же успел принять форму — куда изящнее и совершеннее той, что была раньше.

И магия ожила. Она не растворились в эфире без остатка, а лишь заснула, и теперь снова пробуждалась, протягивая во все стороны невидимые щупальца. Я не спешил проверять ее работу. Просто стоял и ждал, пока жив-камень — совершенный, могучий, куда больше и сильнее прежнего — напитает маной все усохшие от энергетического голода контуры. Будь у меня желание — пожалуй, мог бы сразу промчаться над усадьбой к Тайге или нырнуть в выцветший мир астрала и взглянуть, что осталось от боевых заклинаний, подвешенных на ниточки охранных чар.

Но вместо этого я прикрыл глаза, полностью погружаясь в едва осязаемое мягкое тепло. Магия, просыпаясь, осторожно касалась меня, и я чувствовал каждую завитушку контура, когда-то оставленную отцом, дедом, прадедом и другими предками. Будто все они сейчас по очереди шагали мимо невидимыми тенями, и каждый на мгновение останавливался, чтобы протянуть из небытия руку. Кто-то бодро хлопал по плечу, кто-то — наверное, пра-прабабушки — легонько гладил, кто-то ограничился взмахом — и тут же исчезал, попрощавшись.

Мои предки. Мой дом. И сила — тоже моя.

Выдохнув, я отступил от алтаря. Впереди еще осталась возня с контуром, который следовало протянуть из горна кузни заново, но пока чарам было лучше не мешать. Магия, заложенная здесь куда более умелыми Костровыми, прекрасно работала и без моего участия, и даже в дополнительной энергии пока не нуждалась: за неделю соседства я зарядил трофейный жив-камень с лихвой, и теперь он сам спешил избавиться от излишков.

А меня ждала еще одна встреча. Может, и не такая серьезная и важная — но уж точно куда более радостная.

— Говорю вам, Катерина Даниловна — это сомнительная мысль. Весьма сомнительная!

Я улыбнулся и прикрыл за собой дверь в оружейню — тихонько, чтобы ненароком не помешать беседе двух светлых умов. Его сиятельство профессор, похоже, уже успел проникнуться к сестренке таким уважением, что спорил с ней так же, как спорил бы с коллегами из московской Академии. Беспощадно, однако при этом исключительно вежливо, без тени снисходительности.

Старик уже успел испачкать рукава рубахи. И даже закатал их по локоть, чтобы одежда не мешала ковыряться во внутренностях разложенного на деревянном настиле Святогора. С тех пор, как я был здесь в последний раз, волот успел лишиться остатков брони, зато снова обрел оторванную Зубовым руку. И, кажется, именно сейчас и решался вопрос, сможет ли она работать, как раньше — или останется висеть бесполезным металлическим грузом.

И я бы скорее поставил на первое — настолько увлеченный и сосредоточенный вид был у обоих «лекарей». Катя не только подключила Воскресенского к ремонту боевой машины, но и каким-то образом сумела всучить ему отвертку — невиданное зрелище. Если прежде профессор буквально воплощал собой рафинированный образ ученого-теоретика, то теперь стремительно превращался еще и в практика — прямо на моих глазах.

Лоб Воскресенского вспотел, очки в золотой оправе соскользнули на нос, на щеке красовалось пятно то ли сажи, то ли отработанного масла, которым Катя щедро смазывала металлические суставы Святогора. Судя по царапинам на руках, бедняга уже не раз зацепил острые детали, но его это нисколько не смущало. Старик будто сбросил лет этак тридцать махом, а то и все шестьдесят. Сверкал глазами, как подросток, и работал с такой увлеченностью, что не заметил, как я вошел.

Даже появись здесь сам государь император во всем блеске орденов и золотого шитья на эполетах, Воскресенский, пожалуй, не соизволил бы отвлечься от волота и приветствовать его величество.

— Впрочем… Может, вы и правы, — задумчиво продолжил он, выдохнув. — В конце концов — что мы вообще знаем о чарах, которые заставляют работать эту удивительную машину? — Старик легонько постучал отверткам по металлическим ребрам Святогора — как раз там, где сталь каркаса, провода и трубки сходились к центральному блоку с углублением для жив-камня. — Должен признаться, мне нечасто приходилось видеть магию такого рода. И она очень сильно отличается от той, что мы преподаем студентам в Академии.

— Чем? — Катя подняла голову. — Слишком простая?

— Нет, ничуть. Большинство моих коллег склонны считать, что создание чар — точная наука. Такая же, как конструирование механизма или электрической схемы. Как сама математика. Но, видимо, этот подход все же нельзя считать единственно верным… Видите ли, Катерина Даниловна, — Воскресенский снял очки и принялся вытирать их носовым платком, — разница заключается не в сложности магии как таковой, а скорее в подходе. В наши дни принято оперировать контурами, как инструментом. Ровно, четко, можно сказать, как по линейке. Все заранее рассчитывается по формулам, а значит, работает понятно и заведомо предсказуемо.

— Как по линейке? — улыбнулась Катя. И опустила ладонь на огромную руку — точнее, ее стальную кость, перевитую проводами. — Но здесь все совсем иначе!

— Именно это я и хотел сказать, моя дорогая! — Воскресенский кивнул и пристроил очки обратно на нос. — Говорят, что когда-то создатели боевых машин вроде вашего Святогора учились у Древних колдунов. Не знаю, правда это или нет, однако их магия совсем другая. В контурах почти нет ровных линий, а любая структура неизменно оказывается сложнее и на первый взгляд лишена всякого порядка. Это больше похоже… — Старик на мгновение задумался, подняв взгляд к потолку, и продолжил: — похоже на плетение кружева. Чистое искусство, которое порой не поддается расчету, однако на деле обладает безупречными интервалами и пропорциями — как живопись или музыка. В каком-то смысле ваши предки были самыми настоящими художниками.

— Кружево? — фыркнула Катя. — Если так — здесь слишком много бесполезных завитушек.

— Бесполезных? Как знать. — Воскресенский покачал головой. — Для человека непосвященного контур действительно может выглядеть нагромождением излишеств, созданных исключительно для красоты картины. Но стоит убрать хоть один элемент, хоть одну-единственную крохотную ниточку — и весь узор рассыпется, исчезнет… Смею предположить, Катерина Даниловна, что в чарах вашей машины нет ничего лишнего.

— Тогда почему больше не делают таких, как Святогор? Я как-то раз видела волота в Орешке и еще двоих в Москве, но они…

— Совсем другие. Конечно же, — кивнул Воскресенский. — Наследие иной эпохи, прошлого столетия. Может, и не такого сурового, как те годы, в которые ваш железный друг появился на свет, но куда более прагматичного. Кто-то из моих коллег наверняка сказал бы, что чары, подобные этим перестали создавать из-за того, что они безнадежно устарели и нисколько не практичны. Однако, боюсь, истинная причина совсем не в этом. — Старик улыбнулся одними уголками рта и почти шепотом продолжил: — Мы просто-напросто разучились творить такую магию. Ведь провести черту по линейке может любой, у кого есть руки и карандаш, но чтобы нарисовать картину нужен еще и талант. То, что позволит Одаренному во всех смыслах человеку…

Воскресенский оседлал любимого конька и явно был готов говорить о теории магической науке если не бесконечно, то час или два запросто. Прерывать его казалось почти преступлением, однако я слишком сильно скучал по сестре. Да и все же не собирался стоять в оружейне еще невесть сколько — дела не ждали.

Я шагнул вперед, и меня, наконец, заметили. Как ни странно, Воскресенский — первым.

— Игорь Данилович… — растерянно пробормотал он, поправляя очки. — Это вы?

— Игорь!

Катя обошлась без разглядываний — подпрыгнула, вихрем промчалась через оружейню, повисла у меня на шее и уткнулась лбом в грудь. Освободиться из ее хватки так и не получилось, так что я просто приподнял сестру и вместе с ней направился здороваться с профессором.

— Доброго дня, друг мой, доброго дня! — проговорил тот, с неожиданной силой и напором сотрясая мою свободную руку. — Не ожидали вас так рано!

— Я и сам не ожидал. — Я, наконец, сумел вырваться из Катиной хватки и поставить ее на пол. — Вижу, работа идет полным ходом.

— О да. Если честно, я даже ненадолго отложил расчеты по вашей плотине, Игорь Данилович. — Воскресенский улыбнулся. — Волот куда интереснее. Такая древняя машина — и такая совершенная… Правда, что вы сами ковали его доспехи?

— Лишь малую их часть, Дмитрий Иванович. Ничего особенного. — Я махнул рукой. — Кстати, раз уж мы заговорили о чарах… Не могли бы вы взглянуть еще кое на что?

Сейф, вырванный грузовиком из стены зубовского дома, стоял на верстаке справа от входа в оружейню. Видимо, с того самого дня, как я отправил его домой, окончательно потеряв надежду справиться с охранной магией самостоятельно. Привлекать старика профессора к таким делам было, пожалуй, не слишком порядочно, однако вскрыть защиту чертовой железки, попутно не превратив ее содержимое в пепел, мог только он.

Раз уж Катя сама не сумела.

— Разумеется, друг мой!

Воскресенский с неожиданным для своих лет проворством поднялся и чуть ли не вприпрыжку направился ко мне. Катя посмотрела ему вслед, потом перевела взгляд на сейф — и вдруг хитро заулыбалась. Видимо, сообразила, что я задумал использовать знания и опыт его сиятельства профессора в своих целях.

— Полагаю, вас интересуют чары, который повесили на этот металлический ящик? — Воскресенский чуть наклонился и приспустил очки на нос — видимо, на таком расстоянии они ему скорее мешали. — Хм… весьма крепкая работа. Пожалуй даже не лишенная определенного изящества. Вы знаете, кто ставил защиту?

— Не уверен. Полагаю, лично мы с ним не знакомы, — быстро ответил я. И будто бы невзначай поинтересовался. — Скажите, Дмитрий Иванович, а вы могли бы — чисто теоретически, разумеется! — вскрыть контур, не навредив металлу и тому, что под ним скрывается?

— Я? Конечно же. — В голосе Воскресенского на мгновение прорезалась уязвленная гордость. Эти чары — дело рук и Дара весьма способного мага, но ему еще предстоит многому научиться… Желаете попробовать?

— Почему бы и нет. — Я пожал плечами, старательно изображая что-то вроде равнодушия. — Мне любопытно посмотреть на вашу работу.

— И мне тоже, — изящно встряла Катя.

Я бы на месте его сиятельства профессора не поленился бы задать пару вопросов. Но тот или сам был не прочь размяться, или вообще не интересовался ничем, кроме магии. И вместо того, чтобы занудствовать, тут же принялся водить руками перед дверцей сейфа. Выглядело это скорее забавно, чем эффектно, но явно работало: не прошло и минуты, как Воскресенский резко потянул на себя невидимую ниточку, будто распуская последний узел, и удовлетворенно выдохнул.

— Вот и все, друзья мои, — сообщил он, отступая на шаг. — Теперь можете открывать. Если, конечно же, вам известна комбинация.

— Полагаю, мы можем обойтись и без нее. — Я невинно улыбнулся и коснулся ладонью дверцы около замка. — Ключа у меня, кстати, тоже нет — так что осторожнее, Дмитрий Иванович, сейчас здесь будет жарко.

Мои умения даже рядом не стояли с мастерством его сиятельства профессора, так что пришлось, как обычно, работать чистой силой. Пламя полыхнуло на кончиках пальцев и с сердитым жужжанием вгрызлось в сталь. На самом сейфе бывший хозяин тоже не экономил, так что пришлось повозиться. И все же металл уступил магии, и искалеченный жарким огнем механизм жалобно щелкнул, отпирая дверцу.

— Что ж… грубовато — зато действенно, не так ли? — усмехнулся Воскресенский. И вдруг посмотрел мне прямо в глаза. — Признаться, мне тоже любопытно взглянуть, что вы забрали у покойного князя Зубова.