Нас больше нет

Глава 27. Лера

От переизбытка эмоций сердце стучит словно сумасшедшее. Я уже давно дома, давно рядом никого нет. Нет Давида, нет Дамира, не играет музыка и не съедает духота, но легче отчего-то не становится.

То, что я увидела сегодня во взгляде Леонова, не поддается никакому объяснению. Что-то темное на глубине его глаз притягивало, завораживало, приказывало подчиниться. И я подчинилась. Словно безвольная кукла, поддалась, потянулась за поцелуем, готова была раздвинуть перед ним ноги прямо в туалете, куда в любой момент мог войти кто-то посторонний и увидеть нас.

Из-за этого я безумно на себя злюсь. Что до сих пор не убила в себе ту Леру, которая с восхищением смотрела на Давида, ловила каждое его слово, возбуждалась от одного его прикосновения.

Но и в то же время мне приятно. Приятно, что ревнует, а это абсолютно точно была ревность. Приятно, что я его все еще завожу. Приятно, что дурман голову вскружил не только мне. Приятно оттого, что теперь и я могу делать ему больно, играть на чувствах, эмоциях.

Я видела, как приехал отец, видела, что Давид тоже где-то на территории дома, именно поэтому мне не спится. Лежу под одеялом, включив кондиционер на максимум — дурацкая привычка последних лет, — и прислушиваюсь к звукам в доме.

Время уже за полночь, все давно спят. Настя еще час назад мимо моей комнаты процокала на каблуках. Папа с Юлей что-то очень громко обсуждали, но их голоса затихли, скрывшись за дверью спальни в конце коридора.

Я переворачиваюсь на бок, нужно было смыть косметику, но сил нет. Закрываю глаза, пытаясь уснуть, но тщетно: слишком много мыслей в моей голове, а еще меня уже несколько часов не оставляет жгучее желание. С того самого момента, как вышла из уборной следом за Давидом.

Тонкая ткань трусиков щекочет и при каждом движении распаляет меня все сильнее. Я свожу ноги вместе, прикусываю изнутри губу. Но ничего не помогает, горю изнутри.

— Черт бы тебя побрал, Леонов, — шиплю я и теперь поворачиваюсь на спину. Все никак место себе найти не могу.

Сгибаю одну ногу в колене. Не помогает. Ночник над кроватью раздражает, тянусь к нему и выключаю свет, погружая комнату в темноту. А потом не выдерживаю: откидываю край одеяла в сторону и запускаю руку в трусики.

Грешница. Самая настоящая.

— Ох, — вырывается стон из моего горла. Сейчас бы мужчину рядом. Нет, не мужчину, а Давида. Именно его.

Я прикрываю веки, прикусываю губу, чтобы изо рта больше не вылетали пошлые звуки, и ласкаю себя, представляя, что это не мои пальцы кружат по клитору, что не мои пальцы проникают внутрь.

Еще чуть-чуть — и сгорю дотла, получив желаемое освобождение. Я так увлекаюсь, что не замечаю ничего вокруг. Звуки, свет от уличных фонарей, что проникает в комнату, — все исчезает. Поэтому, когда чувствую на себе прохладную чужую руку, вскрикиваю от испуга и замираю. Возбуждение разлетается осколками.

Вторая рука закрывает мне рот, заставляя заткнуться и лечь обратно. Я делаю рваный вдох, и в ноздри проникает знакомый мужской аромат. Паника быстро сменяется недоумением. Как я могла увлечься настолько, что пропустила момент, когда в мою комнату вошел Давид?

— Что ты здесь делаешь? — срывающимся голосом спрашиваю я, когда он меня отпускает.

Я пытаюсь натянуть на себя одеяло, но Давид не дает — сбрасывает его на пол, лишая меня защиты. Молюсь, чтобы свет не включал, не хочу, чтобы ноги мои увидел.

Он одним коленом упирается в матрас и склоняется ко мне. Я задерживаю дыхание.

— А ты что делаешь? — тихо шепчет почти в самые губы и усмехается. — Продолжай, я не буду мешать, — словно змей-искуситель говорит мне. А потом берет мою руку и кладет поверх трусиков.

Я дергаюсь, но бесполезно. Мне безумно стыдно, что он застал меня вот так. Хочется спрятаться и чтобы он ушел.

— Отпусти.

Но Давид никак не реагирует на мои попытки его оттолкнуть. Продолжает свою игру.

— Что ты представляла, Лера? Что тебя так возбудило?

— Дамир. Дамир меня возбудил, — зло шиплю ему в лицо, от обиды и досады хочется расплакаться. Это не предназначалось для его глаз. — То, как он прижимал меня в танце и как шептал всякие грязные словечки.

Свою ошибку я осознаю только после того, как произношу эти слова вслух.

Давид резко отстраняется от меня, поднимается на ноги. Между нами словно арктический холод постелился. Напряжение стало почти осязаемым. Я не могу даже пошевелиться. Замерла, наблюдая в полутьме за мужчиной.

— Врешь, — после молчания длиной в целую вечность заключает он сухо. А потом резко начинает расстегивать пуговицы на рубашке. Одну за другой.

Я вся дрожу. То ли от страха, то ли от предвкушения. Знаю, что будет дальше, и знаю, что нежности этой ночью от него не стоит ожидать.

Звякнула пряжка ремня, натягивая нервы до предела.

— Что ты делаешь? — задрожала я, сглатывая собравшуюся во рту слюну.

— Еще раз спрашиваю: что заставило тебя так возбудиться? — наклонившись ко мне, жестко спрашивает он. И в этот раз я не смею ему врать. Чувствую, что он на пределе и лучше отвечать честно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ты, — тихо, едва слышно, но Давид услышал звук моего поражения.

— Что именно? — Я чувствую, как его твердость упирается мне в бедро. Он уже готовый. Трется об меня.

— Мысли о тебе, — дрожащим голосом произношу я, из последних сил стараясь удержать мысль за хвост.

Его рука легла на живот и поползла под майкой выше, вызывая внутри меня миллион мурашек. Я делаю глубокий вдох и забываю, что нужно выдохнуть.

— Какие мысли, Лера?

— Разные. Неприличные.

— Я весь внимание.

Давид нависает надо мной. Он полностью обнаженный. Пришел завершить то, что мы начали несколько часов назад.

— Давид, прошу…

— Хорошо, я помогу тебе. Что я делал в твоих фантазиях? Целовал тебя? — Он нежно проводит подушечками пальцев по моим скулам.

— Угу.

— Вот так?

Он склоняется ко мне, накрывая своими губами мои. Его запах дразнит, а язык, который так мастерски завладевает моим ртом, заставляет вновь вспыхнуть от желания.

— Угу, — мычу, когда он отстраняется, чтобы вновь начать мучить меня своими вопросами.

— Что еще? Ласкал тебя? — Мое лицо обдает горячим дыханием мужчины, я судорожно глотаю воздух и свожу ноги вместе. Потому что предательская влага уже начала растекаться по моим трусикам.

— Да.

Я выгибаюсь дугой, когда его пальцы проникают под трусики, поглаживают, размазывают влагу. Это то, чего я так сильно хотела.

— Кто был сверху: я или ты?

— Ты, — признаюсь честно.

— Хорошо, — последнее, что он говорит перед тем, как вновь вторгнуться языком в мой рот.

Его жесткая щетина царапает кожу, губы безжалостно терзают мой рот, а язык входит все глубже и глубже. Я чувствую, как теку на его пальцы. Свожу ноги вместе и громко стону, когда один из них проникает внутрь, а второй надавливает на чувствительную точку на клиторе.

Давид отстраняется от меня всего на мгновенье. Чтобы одним рывком стянуть вниз по бедрам мои трусики, а потом освободить меня от майки. И вот я вновь перед ним полностью обнаженная.

— Чтобы я больше не слышал ни о Дамире, ни о любом другом мужике.

— Это приказ?

— Скорее настойчивая просьба. Мне крышу сносит, понимаешь? Я должен с холодной головой оставаться, а стоит тебя увидеть поблизости — и накрывает.

— Это пройдет. У меня так тоже раньше было, — горько смеюсь я.

— Я заметил, — насмехается надо мной, проглаживая меня между ног и намекая на то, как легко ему меня возбудить.

Я не успеваю возразить, Давид захватывает в рот мой сосок, и из горла вырывается громкий стон. Это именно то, о чем я мечтала несколько минут назад. Я прикусываю губу, обхватываю его голову руками, зарываюсь пальцами в волосы и притягиваю к себе еще ближе.

Он по очереди захватывает губами то один, то второй сосок, уделяя каждому должное внимание. Посасывает их, прикусывает, зализывает и целует. Я протестующе хнычу, когда он внезапно отстраняется от меня, но мгновенье — и Давид накрывает мое тело своим, разводит в стороны мои ноги, проводит разбухшей головкой по моему лону, заставляя меня задыхаться от нетерпения и желания.

— Ты только моя, Лера. — Он входит так резко и глубоко, что я не сдерживаюсь — громко вскрикиваю, не заботясь о том, что нас могут услышать.

Давид замирает во мне и не двигается. Дышит часто и глубоко. Я начинаю ерзать под ним от нетерпения.

— Тише, малыш, иначе все очень быстро закончится, — смеется он хрипло и склоняется ко мне, чтобы взять в плен мои губы.

Я вдруг удивляюсь, что так легко подпустила его к себе. Сдалась. Пожалуй, это последняя связная мысль на сегодня.

Давид не выдерживает, выходит и снова резко врывается в меня. Я стону ему в губы и судорожно цепляюсь за его плечи. Прижимаю к себе, двигая бедрами навстречу, остро ощущая каждый его толчок.

Давид кусает меня за шею, ускоряя темп. Наши сердца бьются в унисон, громкие дыхания наполняют тишину комнаты.

Я закрываю глаза, полностью растворяясь в своих ощущениях. Я подставляю свою шею под его поцелуи, они хаотичны, скорее похожи на укусы. Я обвиваю ногами его бедра, желая чувствовать его еще глубже. Давиду приходится закрыть мне рот рукой, чтобы не кричала так громко, чтобы не перебудила всех, давая знать, чем мы тут занимаемся.

Мы меняем позу. Мне хорошо под Давидом, но он знает, что так я быстро не кончу, а он уже на пределе и не желает оставить меня без своей дозы удовольствия.

И я сажусь на него сверху, упираюсь ладонями в твердую грудь, закрываю глаза и двигаюсь вверх-вниз. Давид мнет мою грудь, щипает соски, спускается вниз к бедрам, распаляя меня еще больше. Влажные пошлые звуки наполняют комнату.

Я чувствую, как внизу живота натягивается пружина. Он такой большой, что я с трудом вбираю его в себя. Я накрываю свою грудь ладонью, сжимаю. Мне так хорошо. Невероятно.

Несколько раз я скольжу на грани, но замираю, желая продлить наслаждение. Давид против. Он и сам уже не в силах терпеть. Поэтому задает ритм, заставляя меня двигаться быстрее, резче, взлетая все выше и выше.

Я забываюсь и снова кричу, срывая голос, впиваюсь ногтями в плечи мужчины, совершенно не контролируя себя, и забываю, как дышать.

Меня накрывает волной удовольствия так внезапно, что на какое-то время я, кажется, глохну. Перед глазами пляшут искры, виски пульсируют, дыхание сбивается.

Я сжимаюсь вокруг его члена, пульсирую, не в состоянии двигаться, но Давид делает все сам. Хватается за мои бедра и насаживает меня на себя. А потом издает рык и кончает, разрешая наконец-то упасть ему на грудь, чтобы попытаться восстановить дыхание и понять, что только что произошло.

Наконец-то я нахожу в себе силы отодвинуться от Давида. Чувствую, как по внутренней стороне бедер стекает что-то липкое, и застываю от ужаса.

— Ты… ты кончил в меня, — выдавливаю из себя, чувствуя, как подступает паника.

— Прости, Лер, я у меня не было сил покинуть твое тело, — шепчет Давид, пытаясь поцеловать меня в губы, но я отстраняюсь. Резко сажусь в постели и вылавливаю его лицо в темноте, к которой уже привыкли глаза.

— Вставай, одевайся и езжай в аптеку, — упавшим голосом безапелляционно заявляю я.

До него не сразу доходит, о чем именно я прошу.

— Тебе плохо? Болит что-то? — взволнованно спрашивает он.

— Нет.

— Тогда зачем в аптеку?

— Ты не догоняешь, да? — немного повышая голос, шиплю я. — От того, что случилось между нами, вообще-то бывают дети. Езжай прямо сейчас и купи таблетки экстренной контрацепции. Я не собираюсь ждать до утра, — начинаю истерить я. Потому что из-за нашей неосторожности может произойти конец света.

— Лер, — мягко произносит он, протягивая руку к моему лицу.

— Нет, Давид. — Перехватываю за кисть его руку и с силой впиваюсь в кожу пальцами.

— Успокойся, — в его голосе проскальзывают властные нотки. — Не стоит травить свой организм этой дрянью, хорошо?

— Нет, не хорошо. Я не готова, ясно? И не хочу быть с тобой чем-то связанной. А ребенок — он же на всю жизнь, — быстро тараторю я. Мне страшно представить, что я могу забеременеть. Даже три года назад, когда безумно любила его и слепо верила, была не готова к детям, а сейчас тем более.

— Перестань паниковать. Какой у тебя сегодня день цикла?

— Зачем тебе? — напрягаюсь я.

— Будем мыслить рационально и подсчитывать риски. Итак, простой вопрос: какой у тебя день цикла? — его голос звучит спокойно, тихо, но я уверена, что это напускное.

Я прикусываю губу, пытаясь подсчитать. У меня складывается впечатление, что он просто тянет время, пытается меня запутать.

— Кажется, сорок третий или сорок седьмой. Я не уверена.

Теперь очередь Давида напрягаться.

— У тебя задержка? — недоверчиво спрашивает он, нависнув надо мной. Мы все еще обнажены, и его кожа прикасается к моей.

— Это сбой. Стресс, плохой сон. В последние года два не помню, чтобы мой цикл был регулярным, — признаюсь ему честно.

— Почему ты не обратишься к доктору? Это не шутки, Лер. Ведь когда по-настоящему захочешь детей, может оказаться, что ни черта не получится.

— Говоришь так, словно знаток в этом деле, — нервно усмехаюсь я. Нужно было соврать. Сказать, что середина цикла, самые опасные дни, и заставить отправиться в эту чертову аптеку.

— Просто есть пример. Так что останавливает тебя от похода к гинекологу? Ты их боишься? Хочешь, я попрошу сестру с тобой сходить? У нее есть хороший врач, она вела ее беременность.

— Нет, — глухо отвечаю я. А сама вспоминаю, что именно его поход с сестрой в женскую консультацию положил начало конца.

Тогда его бывшая любовница прискакала ко мне и сказала, что у Давида есть другая и она ждет ребенка. Я повелась, словно дура, проследила за ним, чтобы удостовериться. Вот только понятия не имела, что беременная девушка, с которой он обнимался и пришел на прием к гинекологу, — его сестра. Потому что Давид никогда не считал нужным делиться со мной хоть чем-то. Недомолвки, недосказанности, вранье и страсть — то, на чем был построен наш брак. Он даже с друзьями и родными меня не познакомил. Только родителей его и знала. Хоть на этом спасибо.

— Объясни, почему нет? — тяжело вздыхает он, легко касаясь губами моей шеи.

— Просто… — я замолкаю. Не могу выдавить правду из себя.

— Просто?

— Пойти на прием к гинекологу означает раздеться перед ней. Оголить свои шрамы. Я не хочу видеть в глазах людей отвращение, жалость. Не хочу этих участливых вопросов: ой, а что случилось? Понимаешь?

Давид скатывается с меня. Долго молчит. А потом его рука касается моей ноги, ведет вниз. Я вся леденею. Пытаюсь вырваться, но он усиливает хватку.

— Шрамы — это такая мелочь, Лер. Ты знаешь, я тогда чуть не сдох, когда услышал не самые хорошие прогнозы на твой счет. Хотел доктору в лицо заехать — правда, злился не на него, а на себя. Что допустил это. Я уверен, все не настолько плохо, как ты себе навыдумывала. Покажешь мне?

— Не надо, прошу. Не хочу об этом говорить. — Отворачиваюсь от него, а потом поднимаю с пола одеяло и накидываю на ноги. Чтобы у него не было лишнего соблазна включить свет. — Таблетки, Давид, — холодно напоминаю я.

Матрас пружинит, когда Леонов поднимается с кровати. Он шарит по полу, и я думаю, что он ищет свои вещи, чтобы одеться. Этот разговор получился тяжелым, убил все послевкусие после секса, и я хочу, чтобы он скорее ушел.

Но Давид возвращается обратно. Все так же голый. С телефоном в руках. Яркий свет от экрана бьет в глаза, Леонов тут же ставит подсветку на минимум, что-то печатает. Я лежу и не двигаюсь.

— Вот, почитай, — тычет мне в лицо свой телефон.

— Что? — с недоумением смотрю на него, потом забираю смартфон.

Листаю вниз страницу.

— Ты что, ввел в поисковике «страшные последствия экстренных контрацептивов»? Не уверена, что стоит верить россказням на форуме.

— Зато это отражает полноту картины. Почитай и подумай, стоит ли игра свеч. На сорок седьмой день цикла точно никакой беременности не наступит, поэтому не стоит принимать эту дрянь, — сквозь зубы цедит он.

А потом встает с кровати, оставляя меня наедине с ужасными рассказами девушек, у которых вылезла побочка от принятия таблеток, а сам же идет к окну. Открывает раму, садится на подоконник, достает сигарету из пачки и прикуривает.

— Ты бы хоть прикрылся. Есть вероятность, что твою голую задницу сейчас лицезрит охрана через камеры наблюдения, — качаю головой, откладывая в сторону телефон.

Давид криво усмехается, делает глубокую затяжку и стряхивает пепел в окно. Потом вдруг говорит:

— У меня в квартире вещи твои остались. Альбом с фотографиями и все такое. Может, там есть что-то нужное? Не хочешь забрать?

— Я думала, ты все выбросил. — Сажусь в постели, придерживая одеяло на груди, и удивленно на него взираю.

— Все на месте.

— Три года прошло.

— Это не повод выбрасывать твои вещи.