Нас больше нет

Глава 40. Лера

Когда просыпаюсь утром, то обнаруживаю, что в постели одна. Смятая простыня рядом и след на подушке указывают на то, что ночь Давид провел вместе со мной на кровати, а не на полу.

Я потягиваюсь. В комнате светло, окно открыто, и легкий ветерок холодит кожу. Осень в самом разгаре. Я откидываю в сторону край одеяла, свешиваю ноги с кровати и прислушиваюсь к звукам в квартире.

Тишина.

Не верю что снова здесь. Знакомые запахи переполняют меня, оглядываюсь по сторонам, наслаждаясь обстановкой. Правда, на душе все равно тревожно.

Я тихонько ступаю по паркету, приоткрываю дверь и выглядываю в коридор. Терпкий запах сигаретного дыма проникает в легкие. Тихий голос Давида доносится из кухни. Я проскальзываю в ванную комнату, быстро привожу себя в порядок, переодеваюсь и, найдя в себе смелость посмотреть в глаза Любови Николаевне, покидаю свое укрытие.

Но в кухне ее не нахожу.

— А где твоя мама? Спит еще? — Поглядываю на настенные часы.

Десять утра. Давид в одних джинсах сидит на подоконнике с телефоном в руках и курит. Он отрывается от экрана, переводит на меня взгляд, прищуривается, рассматривая с ног до головы. Делает глубокую затяжку, выдыхает дым в потолок. Я сглатываю. Это так порочно выглядит. Хочется сделать шаг, притронуться к нему, провести рукой по крепкому торсу.

— Сбежала еще до того, как я проснулся. Даже не попрощалась. Написала, что появились срочные дела, но я полагаю, что просто решила дать нам возможность побыть наедине.

— Ясно. — Я обнимаю себя не плечи, не знаю, куда деться. Вчера уверенности во мне было больше.

— Твои сегодня на могилу к отцу поедут. Ты с ними? — внезапно спрашивает Давид, и я теряюсь. Папу без нас похоронили, я даже не знаю где.

— Я… Нет, я сама хочу. Отвезешь?

Давид кивает, спрыгивает с подоконника, подходит к плите.

— Я завтрак приготовил, садись за стол. У меня к тебе разговор есть один.

— Если ты о вчерашнем, то мой ответ не изменился.

— Ту тему немного отложим. Хотя нет, не совсем отложим. — Давид замирает с тарелкой в руке. — Пообещай мне одну вещь, Лера.

— Эм? — мне совсем не хочется о чем-либо говорить, но Леонову, конечно, все равно.

— Если вдруг окажется, что ты беременна, не руби с плеча, хорошо? Я хочу этого ребенка независимо от того, получится у нас что-то или нет. Просто хочу.

Я вздрагиваю от его слов, руки непроизвольно живот накрывают. Давид прожигает во мне дыру взглядом. Ждет ответа.

— Давид… я… Не пойми меня неправильно, но я не готова к такой ответственности, поэтому даже не хочу думать, что могу оказаться беременной. Сейчас не самое лучшее время для этого — независимо от того, от тебя ребенок будет или нет. Но я тебя услышала, будь уверен.

— Хорошо, — кивает он. — Только не подумай, что я решил сделать так, чтобы ты залетела, и этим привязать к себе. Этим тебя не удержишь, я в курсе, потому что и меня не удержало бы. Хотя, признаюсь, как порядочный мужик я бы, наверное, жениться все же предложил, — криво усмехается он, я же вспоминаю, что стало предвестником нашей женитьбы. Он сделал мне предложение, когда у меня задержка была. Тогда отец его и дожал. — Просто иногда я слетаю с катушек. С тобой слишком хорошо, не хочется ни о чем думать, просто жить, — признается он, вызывая внутри меня странные ощущения и трепет.

Я молчу, замерев, Давид же ставит передо мной тарелку с яичницей, овощи, чашку чая, сам садится напротив.

— Ты ешь. — Пододвигает ближе сахарницу, а мне кусок в горло не лезет, когда он на меня так пристально смотрит, еще и разговоры эти. А вдруг я уже беременна? Я совсем умом тронулась, разрешая раз за разом себе быть настолько беспечной.

— Так что ты хотел? — прочищая горло, спрашиваю я, стараясь не думать о возможной беременности.

— Хочу отвезти тебя кое-куда. Я сегодня договорился о встрече. На два часа дня. После можем на кладбище съездить.

— А подробней?

— Подробней, — задумчиво протягивает Давид и откидывается на спинку стула. — Скажем так, этот человек занимается такими проблемами, как у тебя.

— Ты что, психолога мне нашел? — вспыхиваю я от догадки, начиная злиться на него. — Извини, но мне кажется, это не твое дело. Я не нуждаюсь в мозгоправе, в свое время достаточно их посетила.

— Успокойся. Это не психолог. Я о шрамах на ногах.

— О шрамах? — мой голос садится. Я опускаю взгляд на ноги. Под джинсами, конечно же, ничего не видно, но я помню расположение каждого.

— Да. Есть один парень, он настоящий бог. Сейчас покажу его работы.

Давид снимает блокировку с телефона, протягивает мне.

— Возьми, посмотри.

— Тату?

— Не просто тату. Я немного прошерстил интернет, поспрашивал парней своих. Они его посоветовали. Он делает шлифовку шрамов и скрывает их под татуировками. Посмотри его работы, там есть до и после.

Мои глаза расширяются от удивления. Я хоть и верчусь в похожей сфере, но никогда не интересовалась таким направлением, как татуировки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ты здесь еще недели три пробудешь, можем попробовать. Сегодня будет консультация, Макс посмотрит на фронт работы, так сказать. Ты сможешь сама сделать эскиз будущей татуировки. Это ни к чему не обязывает, но… — Давид запинается, явно волнуется. Я моргаю глазами, не до конца понимая, что именно он предлагает. — Я знаю, как ты загоняешься по поводу своих ног, прячешь их под штанами. Мне все равно, как они выглядят, Лера, клянусь, но для тебя это важно, и я хочу, чтобы ты наконец-то надела короткую юбку и сводила меня с ума, виляя своей задницей передо мной.

Мои глаза расширяются от удивления. Я ходила в клинику пластической хирургии, но после фиаско забросила все попытки что-то изменить. А Давиду удалось расколупать старую рану. Зажечь во мне лучик надежды, но поверить, что может получиться, безумно страшно.

Я листаю работы мастера, руки начинают дрожать. Потому что это что-то невероятное. Когда-то давно хотела набить себе на руке тату, но слишком боялась боли, чтобы воплотить это в жизнь[n3], но лежать с переломами, ранами гораздо больнее было. И физически, и морально.

Я замечаю на себе пристальный взгляд Давида, он ждет ответа. У меня внутри все клокочет. Еще одно разочарование я не переживу. Но срывающимся голосом, пока не передумала, спешу сказать:

— Да, я согласна. Давай поедем на консультацию.

Леонов облегченно выдыхает. На секунду прикрывает веки, трет переносицу. Он словно не ожидал такого быстрого согласия и мысленно готовил аргументы, чтобы переубедить меня.

— Я рад, что ты согласилась, — с вибрирующей хрипотцой говорит он. — Вообще-то, мне изначально порекомендовали клинику эстетической медицины, но Макс работал со многими ребятами, которых покалечило во время заданий и в горячих точках. Там случаи были намного серьезней, чем твой, поэтому в нем я не сомневаюсь.

Я киваю. Горло сдавливает спазм. Волнение вытеснило аппетит. Тишина оглушает. Я с силой сжимаю в руке вилку, смотрю в одну точку перед собой.

— Нужно чем-то занять себя, иначе с ума сойду до этого времени. Хочу съездить в мастерскую. У меня есть незавершенное дело.

— Сегодня не получится, — качает головой Давид. — Нужно уладить формальности со следователями. И… завтра на двенадцать назначена встреча с распорядителем. Огласят завещание твоего отца. Тебе нужно будет присутствовать.

— Не хочу, — мотаю головой, прикусывая губу изнутри.

— Лер. — Давид протягивает руку ко мне, накрывает мою ладонь, сжимает, смотрит на меня настороженно, мягко. Словно я нестабильна и в любую минуту могу сорваться. — Это нужно сделать. Выслушать его последнюю волю. Я буду рядом.

Я делаю рваный вдох, сдерживая подступившие слезы.

— Ты не понимаешь. Прийти туда — это тоже самое, что принять его смерть.

— Но это придется принять. И чем быстрее, тем лучше. Я тебе скажу одну вещь, возможно это будет звучать немного жестоко и цинично, но зато правдиво. К счастью, ты совершеннолетняя, самостоятельная и состоятельная девочка. Смерть — это всегда боль. Смерть — это всегда неожиданно, горько. Но ты жива, твоя жизнь продолжается, и, к счастью, в отличие от тех же Дани и Оли, которые в раннем возрасте остались без родителей, ты сама о себе можешь позаботиться.

— Я тоже рано потеряла родных. Маму. Бабушку. Она была моей семьей.

— Но тебя не отправили на улицу, ты не тряслась от страха оказаться в детдоме. У тебя была другая любящая семья, пусть со своими сложностями, но была. Ты получила образование, ты всегда была сыта, хорошо одета, дома было тепло. Тебе не нужно было думать о будущем, искать подработки в шестнадцать. Я знаю, о чем говорю. Сейчас ты свободна, здорова, у тебя вся жизнь впереди. Твой отец умер, да, но ты пережила смерть бабушки, а значит, и это сможешь тоже.

— Ты прав. — Я отворачиваюсь, в глаза ему смотреть сложно. — Просто… просто я ему столько гадостей наговорила. И вот этого уже не изменить.

— Не кори себя за это. Все мы часто жалеем о своих словах. А теперь поешь, переоденься, отдохни, а я пока смотаюсь к следователям.

Я киваю, без энтузиазма ковыряю вилкой в тарелке, обдумывая слова Леонова. Давид же поднимается с места, собирается выйти из кухни, вот только я хватаю его за пояс, когда он проходит мимо меня.

Он опускает на меня вопросительный взгляд.

— Тебе пришлось идти работать в шестнадцать? — озаряет меня вдруг.

Давид кивает, кадык его дергается.

— Вагоны разгружали. С углем. Вместе с Даней. Платили херово, иногда даже кидали, но главное, что деньги быстрые были. Ночью ходили, это все неофициально было, конечно же.

Я сглатываю.

— Мне жаль, что у вас было такое детство.

И я не вру. Сердце сжимается, когда представляю изнеможенных после работы Даню и Давида.

Леонов как-то грустно улыбается.

— У меня было хорошее детство. Просто пришлось повзрослеть раньше времени. А теперь не забивай свою прекрасную головку ненужными вещами и подумай о планах на следующий месяц, а еще над моим предложением. — Он треплет меня по волосам. В глазах загорается ласковый огонек, и уголки моих губ поднимаются.

— Ты хороший сын. И родители у тебя прекрасные. С большим сердцем, — мой голос наполнен эмоциями.

И снова кивок. А потом Давид оставляет меня одну с завтраком, приготовленным им.

К двум мы подъезжаем к одному из зданий в центре города. Давид психует, потому что негде припарковаться. Я сижу рядом, безумно нервничая. Кроме того, что боюсь услышать, что ничего не получится, еще и придется оголить ноги перед посторонним человеком.

— Лер, приехали. — Давид прикасается к моему плечу, и я вздрагиваю.

— А, да. — Я дергаю за ручку, открываю дверь, но выйти не получается.

— Ремень, — снисходительно улыбается Давид, и мой взгляд падает вниз. Я не отстегнула ремень безопасности.

— Точно, — излишне бодро говорю я, пытаясь за этим скрыть свое настоящее состояние.

Мы спускаемся в полуподвальное помещение тату-салона. Внутри современный интерьер. Я верчу головой по сторонам, пока Давид подходит к администратору, уточняя время записи.

— Пойдемте, провожу вас к Максиму, — улыбается она, и Давид берет меня за руку, переплетает наши пальцы, нервная дрожь передается и мне.

Мы идем темным коридором. Если бы не поддержка Давида, я бы уже давно струсила и сбежала. Но из-за него приходится перебирать ногами. Я застываю перед нужным кабинетом. Дверь распахивается, но заходить не спешим.

— Все в порядке? — тихонько спрашивает у меня Давид.

— Да. Страшно просто. Очень, — признаюсь честно, не пряча взгляд, как делаю это обычно.

— Я с тобой. Все хорошо будет, — заверяет он, целует меня в висок, вызывая мурашки по всему телу, потом касается моей поясницы и подталкивает вперед.

Максим оказывается высоким накачанным мужчиной приятной внешности. Приблизительно таким я и представляла себе тату-мастера. Правда, белоснежный стерильный кабинет идет вразрез с тем, что я видела в тех же фильмах о тату-салонах.

Максим поднимается нам навстречу.

— Привет, рад знакомству, — протягивает руку Давиду, при этом с интересом глядя на меня.

— Взаимно. И спасибо, что согласился вне очереди принять.

— Всегда рад помочь своим. А это, должно быть, Лера?

— Да, добрый день.

— Предлагаю сразу перейти к делу, чтобы не тянуть. Шрамы на ногах, я правильно помню?

Я киваю.

— Хорошо, тогда сними, пожалуйста, джинсы, мне нужно осмотреть место работы, чтобы понять, как будем действовать.

Я перевожу испуганный взгляд на Давида.

— Все хорошо, я здесь буду.

Сглатываю, руки немеют, пальцы не слушаются, когда к пуговице на джинсах тянусь.

— Можешь раздеться за ширмой. Когда будешь готова, скажешь, я пока обработаю кушетку и постелю новое одноразовое полотенце. От меня только что клиент ушел, график плотный, с трудом втиснул вас.

— Спасибо, — произношу излишне робко и скрываюсь за той самой ширмой, на которую указал Максим.

Не с первого раза получается освободиться он штанины, голова кругом идет от переизбытка эмоций, ноги словно ватные. В кабинете стоит звенящая тишина. Я опускаю взгляд вниз, мне откровенно страшно. И неуютно. Нужно было шорты с собой какие-то взять, ведь ясно было, что пришлось бы ноги показать. А теперь в трусиках придется перед незнакомым мужчиной показаться.

— Лер, все хорошо? — доносится до меня голос Давида.

— Да, сейчас.

— Не волнуйся. И стесняться не надо, поверь, я видел такое, что тебе и не снилось, — пытается подбодрить меня Максим, но выходит не очень.

Наконец-то собираюсь с духом и выхожу. Я должна это сделать. Не ради Давида, не ради людей, которые могут получить эстетический шок, если я в короткой юбке на улицу выйду, а в первую очередь ради себя.

— Ну, не все так плохо, — подбадривающе улыбается Максим, пока я вся сжимаюсь перед его взглядом. Обхватываю себя руками за плечи, подхожу к кушетке. — Устраивайся, как тебе удобно. Мне нужно просто посмотреть, насколько глубокие рубцы и как сильно тон отличается от твоей собственной кожи.

Я киваю. Забираюсь на кушетку. Удобная — отмечаю я. Однажды я решила нарастить ресницы в салоне красоты и с трудом выдержала два часа пыток. А тут мягенько даже. Максим прикрывает мои бедра полотенцем, за что я ему благодарна. В трусиках перед ним чувствую себя так, словно полностью обнажена.

Поднимаю взгляд на Давида. Он в стороне стоит, руки в кулаки сжаты, губы в тонкую линию сложены. Напряженный весь, серьезный. Внимательно следит за тем, как Максим ощупывает мои ноги, просит меня на бок повернуться. Присутствие Давида мне придает сил, на душе спокойней.

— Я понял, можешь присесть пока, но не одевайся. — Максим переставляет стул, опускается на него, оказываясь прямо напротив меня.

Я свешиваю ноги с кушетки. Смотрю на него пугливо, ожидая вердикта.

— Прежде всего хочу рассказать о том, что есть два вида рубцов. Гипертрофические, то есть выпуклые, атрофические — в виде углублений — и нормотрофические. — Он проводит ручкой по моей ноге, наглядно показывая, где какой. — С нормотрофическим все очень просто: мы можем нанести перманентный макияж, подберем пигмент под цвет кожи, структура самой кожи будет немного отличаться от той, что на рубцах, но если не знать и не выискивать намеренно разницу, то даже не заметишь.

Его слова заставили сердце радостно подпрыгнуть до самого горла. Разве такое возможно?

— А вот с атрофическими рубцами все сложнее. Дефекты нарушают рельеф кожи, подобрать пигмент будет сложно и в любом случае будет заметна разница. Если ты не против, я сделаю несколько фото твоих ног, прикину, что как. Кое-что можем скрыть камуфляжем, кое-что придется отшлифовать и нанести татуировку, которая скроет рубцы. Я постараюсь максимально уменьшить область нанесения тату, чтобы это аккуратно выглядело и не было диссонанса с твоей внешностью.

Из горла вырвался нервный смешок.

— Не смейся, — по-доброму говорит он. — На прошлой неделе ко мне пришла восемнадцатилетняя девочка, маленькая такая, нежная, белобрысая, как ты. Попросила на всю спину череп с костями набить, — кривится он. — Я так и представил, как пацан ее во время секса раздевает, а там вот это. Отказал ей, попытался отговорить. Чтобы спасти того бедолагу, который с ней связаться решит. Потом ведь пожалеет о своем спонтанном решении.

— Мне череп точно не нужно набивать, — выдавливаю из себя слова. Во рту неожиданно сухо становится. — Я художница и, если можно, сама хотела бы составить эскиз будущей татуировки.

— Конечно, так даже интересней. Так ты согласна? Будем работать?

Я снова взгляд на Давида перевожу. Он кивает. Поэтому я уверенно говорю:

— Да.

— Чудесно. Тогда, если ты не против, я проведу пробу на непереносимость анестезии. Сразу говорю: процедура шлифовки и самого нанесения татуажа не из приятных, придется потерпеть. Потом подберем тон и сделаем небольшой контур, чтобы посмотреть на реакцию кожи. И только после этого я назначу дату, когда приступим к самой процедуре.

Я киваю на все его слова. Сама же внутренне сжимаюсь и боюсь спросить, какая вероятность того, что у меня может быть аллергия, например. Но вместо этого о другом спрашиваю:

— Сколько по времени займет привести в порядок две ноги?

Брови Макса сводятся к переносице, он просчитывает что-то в уме, потом заключает:

— Не меньше месяца. Это если по три-пять часов каждый сеанс будет.

Я киваю.

— Хорошо. Спасибо. Давайте приступим тогда.

Придется задержаться. Придется выставку пропустить. Ради призрачной надежды вновь стать полноценным человеком и избавиться от комплексов.