Нас больше нет

Глава 39. Лера

Давид открывает дверь, я же неуверенно топчусь рядом.

— Проходи. — Я переступаю порог его квартиры, за спиной закрывается дверь, Леонов проворачивает ключ в замке, бросает на пол мою дорожную сумку.

Я в ловушке. В которую сама согласилась войти.

— Едой пахнет. — Хмурюсь, понимая, что мне не чудится аромат свежей выпечки.

— Странно, за время нашего отсутствия кто-то успел продать мою квартиру? — в шутку спрашивает он, и мы оба вытягиваемся в струнку, потому что дверь кухни открывается и появляется мать Давида. В переднике, по-домашнему одета, с полным удивлением на лице.

— Давид? — произносит имя сына, а смотрит на меня. Я же сглатываю, хочется стать невидимой, сбежать. К этой встрече я точно была не готова.

— Здравствуйте, — прочищая горло, произношу я, мне становится неимоверно неловко. Голос больше на писк похож.

— И я рад тебя видеть, мам, правда, не помню, чтобы сообщал о своем приезде, — хмыкает он, делает шаг вперед и целует мать в щеку. Давид не выглядит растерянным или недовольным. Словно ничего такого не происходит. Словно это не он бывшую жену домой привел.

— Так я это… — Она выглядит растерянной, от меня взгляда так и не отвела. Словно приведение встретила. — Твой отец ремонт затеял, из дома выгнал, чтобы не мешалась. Я к Данечке ехать не стала, не хотела им с Милой досаждать, а ты в командировке, квартира свободная, вот я и решила сюда, — тараторит на одном дыхании, глаза же туда-сюда бегают. — Заодно и убрала здесь все. А вы… как… а где… — запинается она, хватая ртом воздух.

— Леру, думаю, тебе представлять не нужно. Она в город вернулась в конце лета, вот встретились, — не спешит вдаваться в подробности наших приключений Давид. Его маме точно не стоит знать, что он в роли телохранителя трудился и нас всех могли на хрен убить.

— Ясно. — Хотя, конечно же, Любови Николаевне ничего не ясно, а в подробности ее никто не спешит посвящать. — А я это… булочек напекла, как ты любишь. Прямо чувствовала, что ты сегодня вернешься. Мойте руки и к столу, я чайку пока что заварю, — с напускным энтузиазмом произносит она и скрывается в кухне.

— Прости, не знал, что мать в гостях, — поворачивается ко мне Давид, потом смотрит на часы на запястье, проверяя время.

На улице глубокая ночь. В город нас доставил вертолет, потом несколько бронированных автомобилей привезли домой. Арест с имущества отца снят, по факту его смерти возбуждено уголовное дело. Папу это не вернет, но хоть имя его обелить сможет.

Настя осталась с Юлей и Юрой, их привезли часом ранее. Они вместе оплакивали отца, радовались встрече, я же чувствовала себя лишней и, когда Давид предложил поехать к нему, без раздумий собрала вещи и села в его автомобиль. Потому что в доме было трудно дышать, а остаться одной в номере отеля после всего не смогла бы.

Правда, я надеялась принять ванну, потом занять свободную комнату и отоспаться наконец-то, не переживая за нашу безопасность, а вместо этого мне предстоит чаепитие с бывшей свекровью.

— Неудобно как-то получилось, — шепчу я. — Вряд ли она хотела меня видеть в этом доме.

— Не делай из моей матери монстра, — беззлобно говорит Давид, — к тому же разве не главное, что ты сама желаешь здесь остаться? Иди в душ первая и, если хочешь, можешь сразу спать ложиться, ты не обязана любезничать с моей матерью и хвалить ее выпечку, Лера.

— Нет, все в порядке, просто… неожиданно. — Пожимаю плечами, разглядывая узоры на обоях.

— Иди, — подталкивает меня к двери в ванную, и я не сопротивляюсь. Желание смыть дорожную пыль и усталость гораздо сильнее.

Я игнорирую душевую кабинку, набираю воду в ванну. Очень хочется понежиться в теплой воде, а еще потянуть время.

Я снимаю с себя одежду, останавливаюсь у зеркала. Из него на меня смотрит исхудавшая девушка с огромными синими глазами. Волосы торчат в разные стороны. Вряд ли мать Давида поверила в то, что мы случайно встретились где-то в городе. Судя по нашему внешнему виду, мы скорее вдвоем в поход ушли и никакой командировки у Давида не было.

Возможно, и хорошо, что мы с Давидом в квартире не одни. Клянусь, взгляды, которые он бросал на меня по дороге сюда, сводили с ума. Мне казалось, что стоит входной двери закрыться, как он набросится на меня, словно изголодавшийся зверь, и вмиг сломит любое сопротивление.

А нам нельзя. Больше нельзя. Потому что у меня билет на самолет куплен, рейс через два дня. В Лондон. Там меня ждут. А перед этим нужно в студию заехать, отправить наконец-то картину Дамиру или же лично встретиться с ним, поблагодарить. Пока еще не решила.

Если позволю Давиду хотя бы поцелуй, то не смогу уйти. Его слова все еще звенят в ушах, отзываются в сердце. Так легко закрыть глаза и представить, что мы никогда не расставались. Что живем вдвоем в его квартире, что Каспер мурлычет у кровати по ночам…

— Лер, прости, что отвлекаю, но ты там уже больше часа, а санузел совмещен, и мне бы очень хотелось добраться до одного стратегически важного места, — деликатно постукивает в дверь Давид.

— Пять минут!

Я тянусь за полотенцем, вытираю тело, волосы. Грязную одежду забрасываю в стиральную машинку и включаю на быстрый цикл. Надеваю розовый спортивный костюм и, сделав несколько вдохов, выхожу из безопасного убежища, встречаясь в коридоре с Давидом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ты спать? — спрашивает он, сканируя меня взглядом с головы до ног.

— Нет, — качаю головой, — посижу немного с вами, не хочу обидеть Любовь Николаевну.

Давид провожает меня тяжелым взглядом, я тихонько проскальзываю в кухню, где вовсю хозяйничает его мама.

— Присаживайся, Лерочка, я уже и чайку заварила, и ужин вам разогрела. Давид сказал, вы с обеда ничего не ели. Без тебя только булочку ухватил, не захотел сам ужинать.

Любовь Николаевна приветливо улыбается, поглядывает на меня с интересом.

— Спасибо. — Несмело присаживаюсь за накрытый стол. Только сейчас понимаю, насколько, оказывается, голодна. Но к вилке не тянусь, решаю подождать Давида.

Бывшая свекровь взгляда от меня не отводит, видно, спросить что-то хочет, но не решается. Но здесь без слов ясна тема ее беспокойства.

— Вы не волнуйтесь, я скоро улечу. Мы с вашим сыном и в самом деле случайно встретились. Мы не вместе, — пылко заверяю ее и надеюсь, что голос мой не сочится горечью.

— Да я же не за это, деточка. Я бы и рада была, если бы вы снова сошлись. Давидка же так переживал, когда вы развелись. Ни с кем видеться не хотел, закрылся в себе, и мы так и не добились от него внятного ответа, что же произошло. Мы ж сначала думали, что вы по залету так быстро поженились, никому не сказав, ребеночка ждали. Но, видно, у вас другие причины были, — уже тише заканчивает она, пряча глаза за чашкой.

— Другие, — подтверждаю я, с Любовью Николаевной разговаривать безумно трудно на тему наших с Леоновым взаимоотношений.

— Я видела новости, Лерочка. Если тебе какая поддержка нужна, то ты обращайся. Ты всегда желанный гость в нашем доме, в любом возрасте остаться без родителей — это горе, — говорит она, протягивая руку через стол и накрывая мою. Ее сочувствие искреннее, неожиданное.

— Да, спасибо. — Плечи опускаются, аппетит резко пропадает. Я и забыла, что смерить отца стала достоянием всей страны.

— Почему грустные такие? — В кухню заходит Давид, волосы влажные, одежда другая — скорее всего, успел быстро принять душ.

Его мама подскакивает с места, начинает суетиться.

— Ой, я, наверное, уже поеду, что вам мешать-то здесь буду?

— Куда поедешь? Ночь на дворе. Не говори глупостей, мам, в гостиной переночуешь, Лера в спальне ляжет, а я на полу. А ты чего скисла? — спрашивает, пододвигая стул ближе ко мне. Прожигает меня цепким взглядом, рука под столом находит мою, сжимает.

— Нет, ничего, просто устала. Сам понимаешь, — натянуто улыбаюсь, сглатывая тугой ком в горле.

Давид кивает, переключает свое внимание на стол. Накладывает мне салат, накалывает кусочек запеченной курицы, картошку. Потом наполняет свою тарелку. Его мать внимательно следит за нами, чему-то своему улыбается, а потом пододвигает к нам корзинку с нарезанным хлебом.

Становится так уютно, по-домашнему. И чай с малиной как у моей бабушки получился.

— Мам, если помощь какая-то или деньги для ремонта нужны, ты говори.

— Данечка тебя уже опередил. Даже бригаду нашел хорошую, но отец сказал, что все равно не доверяет им, поэтому остался контролировать. А ты когда соберешься и переедешь? Давид ведь новую квартиру купил. В новострое, большую такую. — Переводит взгляд уже на меня, смотрит с затаенной надеждой. Почему-то мне начинает казаться, что его мама думает, что мы могли расстаться из-за того, что он зарабатывал немного и жил не так богато, как наша семья.

— Когда решу, тогда и перееду, мам, — буркнул Давид.

— Мне тоже непросто было переехать, — решаю поддержать его, — все в город рвались, а я к дому так сердцем прикипела. До сих пор туда тянет.

— Мама у нас тоже не любит перемены, диван небось так и стоит посреди квартиры старый? — Подмигивает ей и улыбается.

— Выбросили, ироды, — дуется его мать, глаза воинственно загораются. — Пока меня не было, вынесли. Я на прошлой неделе решила проверить, что там и как, иду, а он рядом с мусорными баками стоит! Как же душа разболелась. Столько воспоминаний с ним связано.

Мы с Давидом переглядываемся, улыбаемся. Ужин проходит в теплой обстановке, потом мы с бывшей свекровью сражаемся за право помыть посуду. Конечно же, побеждает она, отправляя нас с Давидом отдыхать.

— У тебя прекрасная мама, но я, кажется, это уже говорила когда-то.

Становится слишком волнительно наедине с ним. Взгляд на кровать падает, и по телу дрожь проходит. Каждой клеточкой чувствую близость Давида, в животе трепещут бабочки.

— Да, они с отцом у меня молодцы. Троих вырастили.

— Троих? — удивленно вскидываю на него взгляд, садясь на мягкую кровать. Все еще не верится, что я снова здесь.

Рядом стоят коробки с моими вещами, которые я так и не успела забрать.

— А, ты же не знаешь. Родители Дани и Оли умерли. Ему четырнадцать где-то было, а Олька совсем малой была, лет шесть или семь. Родственников у нас больше не было, их могли в детдом определить, поэтому родители оформили опеку и забрали их. Мама думает, я не знаю, но, когда все это случилось, я подслушал их разговор. Они хотели второго ребенка родить, к врачу как раз записались, но четвертого уже не потянули бы никак.

— Ты не рассказывал. Хотя ты почти ничего не рассказывал.

— Наверное, — пожимает плечами. — Ты ведь знаешь, что я не особо разговорчив.

Давид открывает шкаф, достает сверху запасное одеяло, стелет на полу рядом с кроватью. Я с недоумением смотрю на него.

— Ты что, там собрался спать?

— Угу.

— Но… зачем? Думаешь, мама ночью зайдет проверить, хороший ли ты мальчик?

— Нет. Просто я тебе в любви признался, а ты ничего не ответила. Поэтому не прикоснусь к тебе до тех пор, пока не получу вразумительного ответа, почему мы не можем попробовать заново, — заявляет он, и я впадаю в ступор. Брови ползут вверх, глаза расширяются.

— Измором, что ли, решил взять? Ну-ну, у меня, между прочим, три года никого не было. Так что я могу еще подождать. Тем более что мой голод ты успел уже утолить.

— Прекрасно, тогда хороших снов, Лера, — подмигивает он, на лице появляется самодовольная улыбочка.

А потом Давид тянется к поясу, расстегивает его и снимает с себя штаны вместе с боксерами. Тем самым выбивая из моей груди весь воздух. При виде его вздыбленного члена рот наполняется слюной.

— Это как-то идет вразрез с твоими словами, — прочистив горло, произношу я, при этом не отворачиваюсь. Делаю вид, что ничего такого не происходит.

— Дома предпочитаю спать нагишом.

И как ни в чем не бывало снимает с себя футболку, а потом, щеголяя упругими ягодицами, подходит к шкафу и достает простыню.

Пока я пытаюсь взять себя в руки и перестать глазеть на Леонова, словно влюбленная дурочка, он устраивается на полу в шаге от меня, до пояса укрывается простыней — да так, что головка члена все равно торчит из-под нее, — закидывает руку за голову и равнодушно просит:

— Свет выключишь?

— А, да. — Подрываюсь с кровати, спотыкаюсь о коробку, почти падаю, но в последний момент удается удержать равновесие. За спиной слышится смешок. Я фыркаю.

Щелкаю выключателем, погружая комнату в темноту. Иду обратно, но на кровать так и не возвращаюсь. Ловким движением Давид перехватывает меня за талию и тянет на себя. Я заваливаюсь прямо на его обнаженный торс. Упираюсь ладонями в грудь, чувствую, как сильно бьется его сердце.

— Ты же говорил, ничего не будет, — тихо шепчу ему в губы.

— Ничего и не будет, — выдыхает, но делает совсем противоположное своим словам. Руками ползет под футболку, языком проникает в мой рот.

Я делаю глубокий вдох и забываю, что нужно выдохнуть. В темноте все ощущается по-другому. В темноте все острее, каждый звук словно удар колокола.

— Что ты делаешь? — с трудом произношу я, оторвавшись от Давида. Его рука добралась до моей груди, поигрывает с сосками.

Мое тело мгновенно отзывается на его ласки. Голова идет кругом от нахлынувших чувств, приходится впиться ногтями в ладони, чтобы не начать тереться о его член, что уперся в мой живот.

— Пытаюсь выдавить из тебя обещание дать мне шанс. — Мое лицо обдает горячим дыханием Давида, я судорожно глотаю воздух и свожу ноги вместе, когда его пальцы внезапно оказываются под резинкой моих спортивных штанов.

— Давид… — Из горла вырывается судорожный всхлип, мужские жесткие губы касаются моей шеи.

Он знает все мои чувствительные точки, противостоять ему очень сложно, поэтому мне стоит просто отстраниться, встать и оградиться от него одеялом. Он на полу спит, я в кровати. Как и договаривались изначально.

Но просто лишь в голове, а на деле же… на деле Давид своими прикосновениями и откровенными ласками путает мои мысли, зажигает, заставляет хотеть большего.

— Останешься со мной? Дашь мне еще один шанс доказать, что я могу быть именно тем мужчиной, который нужен тебе? Просто скажи «да» и узнаешь, как это — вместе слетать до луны и обратно. — Он тянет вниз по бедрам мои штаны вместе с трусиками, поглаживает мои влажные складочки, а потом его член оказывается между моих ног, но входить не спешит. Дразнит меня, трется головкой, растирает влагу, сводит с ума. — Так что, Лера?

— Не могу.

Его предложение заманчиво, хочется согласиться с ходу, но слишком много причин, по которым мне от Давида стоит держаться как можно дальше.

— Подумай, ночь долгая. Возможно, мне еще удастся убедить тебя. — И толкается межу моих бедер, скользит на грани. Я подаюсь ему навстречу, головка упирается во вход, но Давид держит свое обещание: рывком смещает меня в сторону, заставляет трепетать от неудовлетворенного желания.

— Я, вообще-то, не так уж сильно и хочу, — стараюсь, чтобы голос не выдал моего настоящего состояния.

— Ну-ну, — посмеивается надо мной Давид, тянет вверх футболку и захватывает ртом сосок.

Я выгибаюсь дугой, мне не хватает внизу его пальцев.

Давид дышит громко, рвано, я все же добираюсь до его члена, пальчиками поглаживаю. Чувствую, как он дергается в руке, и смелей начинаю водить туда-сюда.

— Твоя мама за стенкой, — шепчу я, когда Давид подминает меня под себя, заводит руки за голову. Мы не двигаемся, всматриваемся в темноте в лица друг друга и тяжело дышим.

— Я помню, — говорит он и начинает стягивать с меня спортивки.

Я обвиваю руками его шею и притягиваю к себе. Ловлю его поцелуи, хнычу, требуя большего. Он дразнит меня, скользит по грани, удерживает нас обоих от того, чтобы броситься с обрыва вниз головой.

— Так что? — замирает он, нависая надо мной. — Я же вижу, тебе хочется.

В этот раз его слова срабатывают по-другому. Я злюсь. Потому что понимаю, что он играет со мной. Глупая обида, знаю, но задевает.

— Да пошел ты. — Я пытаюсь сбросить его с себя, упираюсь ладонями в крепкую грудь, а в следующий момент громко вскрикиваю, напрочь забыв о его маме за стенкой, потому что Давид резко входит в меня. На всю длину. И замирает, словно пытается насытиться этим моментом.

Я чувствую, как во мне пульсирует его член, чувствую напряжение Давида и то, как трудно ему сейчас сдерживаться.

— Я бы донес тебя до кровати, но она начала поскрипывать после того, как племянницы весь день скакали на ней, поэтому…

Я закрываю глаза и подаюсь бедрами ему навстречу. Давид задерживается во мне всего на секунду и медленно выходит, а потом снова и снова повторяет эти движения.

Я растворяюсь в нем, сама не замечаю, как начинаю громко стонать, поэтому Давид закрывает мне рот ладонью. И эта грубость неожиданно заводит еще больше. Он наращивает ритм, движения становятся жестче, поцелуи превращаются в укусы. Я чувствую, как внизу живота скручивается пружина, а потом меня накрывает волной удовольствия такой силы, что на какое-то время я, кажется, оглохла и ослепла.

Давид в последний раз врезается в меня и с рыком кончает внутрь, нисколько не заботясь о контрацепции. А потом падает рядом, пытаясь восстановить дыхание.

Он молчит, я тоже не спешу говорить. Пялимся в темноту, расслабленно развалившись на полу.

Его пальцы перебирают локоны моих волос, нежно проходятся по телу. Так хорошо, хочется, чтобы эта ночь не заканчивалась.

Но мне приходится разбить это очарование.

— Это ничего не меняет, Давид. У меня билет на послезавтра.

— Ты не сможешь улететь, — после долгого напряженного молчания говорит Давид. — Не хотел говорить тебе это сегодня, но вы попали в программу защиты свидетелей и теперь должны докладывать о каждом своем шаге.

— Что? — Я привстаю, упираясь локтями в пол.

— Я веду переговоры с органами, чтобы обойтись охраной моих ребят. Не думаю, что вам грозит опасность. Им некому уже мстить, твой отец мертв, у них других проблем до хрена после ареста. Не волнуйся, Лера, это не затянется надолго. Может, несколько недель, максимум месяц.

— Прекрасно, просто прекрасно, я снова застряла в этом чертовом городе, — зло произношу я, момент единения растворился окончательно.