Нас больше нет

Глава 9. Лера

Пока я пытаюсь понять, что происходит, Давид о чем-то переговаривается с отцом. Мое сердце так стучит, что этот звук перебивает все остальные: и лай собак за окном, и телевизор, что работает в кухне, и голоса вокруг.

Меня начинает мутить, потому что пазл медленно начинает складываться.

Давид так спокойно смотрел мне в глаза всего несколько дней назад и, как всегда, врал. Не стройку проверять он приехал, а меня. По поручению отца.

Мне становится нечем дышать в этом доме. Я резко поднимаюсь и, не произнеся ни слова, уверенными шагами мчу к выходу. Кажется, кто-то меня окликает. Но я даже не оборачиваюсь. Я словно в вакууме нахожусь.

Глаза застилает пелена. Все расплывается. С силой сжимаю кулаки, заставляя себя оставаться в реальности. Я так зла. Невероятно. А еще поражена новостью о том, что Давид работает на папу. Я так много раз задавалась вопросом, как там Леонов, чем занимается, не женился ли снова, не отправили ли его в горячую точку, а он, оказывается, все это время продолжал жить как ни в чем не бывало рядом моей семьей.

Тянусь к двери, но чья-то сильная рука перехватывает меня за талию, прижимая спиной к стальной груди. Ноздри щекочет аромат мужского тела, и откликается каждая моя клеточка.

И это бесит.

— Отпусти, отпусти меня! — Пытаюсь извернуться и вырваться из его захвата. Кожу жжет от его прикосновений.

В данную минуту я не способна трезво мыслить, веду себя словно истеричка, но мне нужно на воздух. Срочно. Прямо сейчас.

— Лера, прошу, успокойся. Давай поговорим, — его голос звучит негромко, виновато, хрипло.

Я резко замираю после его слов. Напрягаюсь.

— Поговорим? — шиплю я. — Поговорим? — мой голос срывается на высоких нотах. Я ничуть не забочусь, что нас может кто-то услышать. — О чем, Леонов? О том, как три года назад ты выкрикивал мне в лицо обвинения, что мой отец заставил бедного мальчика делать все не по своей воле? Поговорим о том, как ты меня ненавидел и всю мою семью? Хотел поскорее от нас всех избавиться? Да так сильно, что теперь расхаживаешь здесь, занимая должность главы безопасности? Об этом ты хочешь поговорить?

Я тяжело и часто дышу. Вспышка гнева уходит так же внезапно, как и появляется. На ее место приходят опустошение, разочарование и усталость.

— Отпусти меня, — говорю уже спокойно и дергаюсь.

Но Леонов меня будто не слышит.

— Я не ненавидел тебя, Лер, — выдыхает мне в макушку, прижимая к себе еще ближе. — Просто вспылил и вывалил на тебя кучу дерьма. А исправлять было поздно.

— Исправлять было нечего, — невесело смеюсь я, замерев.

Я чувствую, как и его грудь вздымается так же часто, как и моя. Какое-то время мы так и стоим. Если посмотреть на нас со стороны, можно подумать, что мы влюбленные, которые наслаждаются близостью друг друга. Но это не так.

— Ты же не просто так оказался рядом с домом, где проходила вечеринка? — спрашиваю я, вспоминая, как несколько ночей назад я чуть не попала под колеса машины Давида. — Ты знал, что я там, да? Следил за мной? Выполнял поручение отца?

Давид не отвечает.

— Ну конечно, выполнял, — качаю я головой.

Привкус горечи во рту возвращает меня в реальность.

— Я ухожу. Улечу послезавтра обратно. Так что ваши семейные посиделки никак ко мне не относятся.

Предпринимаю еще одну жалкую попытку освободиться. И в этот раз мне удается. Но я отчего-то не спешу бежать.

— Лера, — растягивая мое имя, устало обращается ко мне, — все предельно серьезно. Вернись, пожалуйста, обратно. Это касается и твоей безопасности, — строго, словно родитель, говорит он.

— Верни мне Илью, и я улечу. У меня нет желания оставаться ни в этом доме, ни в городе, ни в стране. Особенно если придется лицезреть на каждом шагу твое лицо.

Я наконец-то нахожу в себе смелость развернуться к нему и прямо встретить его взгляд.

Меня захватывает в водоворот его черных зрачков, которые сейчас заполоняют почти всю радужку. Он напряженно всматривается в мои глаза, челюсти плотно сжаты, на висках пульсирует венка.

— Вернись ко всем, — он говорит негромко, скорее всего, чтобы мои родные не услышали наш разговор, но при этом таким тоном, что ослушаться почти невозможно.

— Знаешь, если ты теперь работаешь на отца, значит, ты что-то вроде обслуживающего персонала и я могу тебе приказывать? Так что вот что: иди на хер, Леонов, я твои приказы выполнять не буду. Так яснее? — выплевываю ему в лицо и замечаю, как в его глазах проносится целый водоворот эмоций, а мышцы на руках напрягаются.

Ноздри Давида трепещут, мои слова ему не по вкусу. Я с каким-то удовлетворением наблюдаю за его реакцией. Хочется добавить еще чего-нибудь, задеть его, унизить, но я так давно не упражнялась в колкости, что в голову так сразу ничего и не приходит.

И вот в какой-то момент что-то щелкает между нами, взгляд Давида становится еще темнее, не сулит мне ничего хорошего.

Он наступает.

Я делаю шаг назад, собираясь сбежать.

Из гостиной слышится голос отца. Он зовет нас. Но ему никто не спешит отвечать. Мы полностью поглощены этой игрой.

Я хватаюсь пальцами за ручку двери. Мои намерения яснее ясного.

Это становится отправной точкой.

— Делать, как я говорю, не собираешься, да? — с какой-то желчью и рокочущими нотками спрашивает он.

Давид делает резкий выпад, и я совсем не ожидаю, что окажусь поднятой в воздух. Вскрикиваю, но бесполезно. Меня, словно мешок с картошкой, закидывают на плечо и несут куда-то.

— Ты никуда не уйдешь, пока не выслушаешь инструкции. Но сначала нам придется поговорить с тобой наедине, — сухо и с расстановкой говорит Леонов, поднимаясь со мной по ступенькам на второй этаж.

Свидетелями этого всего становятся двое из охраны отца. Непосредственные подчиненные Давида. Он, скорее всего, решает, что наш разговор подорвет его авторитет в их глазах. Поэтому спешит уединиться, что в мои планы совсем не входило.

Я шиплю, царапаюсь, словно кошка, извиваюсь и несколько раз нагло ударяю его по ягодицам. Кровь прилила к голове, в ушах звон.

— Отпусти меня сейчас же!

Давид лишь хмыкает в ответ. Ему это, кажется, нравится.

Он открывает одну из дверей на втором этаже и резко ставит меня на ноги, отчего у меня начинается головокружение и красные точки перед глазами мельтешат.

Щелкает выключатель, яркий свет ослепляет. Я медлю всего секунду, а потом размахиваюсь и отвешиваю Давиду звонкую пощечину. Со всей силы.

Его голова дергается в сторону.

Он этого от меня совершенно не ожидал. Я от себя, кстати, тоже.

В его глазах недоверие и удивление.

Я не теряюсь. Отвешиваю еще одного леща. А когда моя рука в третий раз поднимается, Давид уже собран и перехватывает ее за кисть.

Держит крепко, впившись пальцами в мою кожу. Он выглядит свирепо. Дико. Хищно. На щеке алеет отпечаток моей ладони. У меня внутри все дрожит от испуга, только сейчас понимаю, что наделала.

Я ожидаю от него, что он встряхнет меня хорошенько, наорет, сделает больно.

Но он не двигается. Замер. Рассматривает меня.

Смотрит на меня так, словно пытается узнать.

Или же просто размышляет, какое наказание применить. Я ежусь, ладонь жжет оттого, с какой силой я приложила Давида. Кисть саднит от его крепких пальцев.

— Ты, — сквозь зубы шипит он угрожающе, склоняясь ко мне.

Я жмурюсь. Отчего-то сейчас чувствую себя маленькой совсем рядом с ним и слабой. Я никогда не знала Давида хорошо и не имею понятия о пределе его жестокости и сдержанности.

Дыхание у моего лица. Щекочет кожу. Он совсем близко.

Нервы накалены до предела.

— Ну же, давай, ударь меня в ответ, — ору отчаянно я.

И это последнее, что могу произнести, потому что в следующую минуту меня резко разворачивают, прижимают к стене и затыкают рот жесткими губами.

Я застываю, пораженная действиями Давида. Широко распахиваю глаза и задерживаю дыхание, пытаясь осознать происходящее.

Леонов же обхватывает пальцами мой подбородок, фиксируя голову в удобном для него положении, и жадно въедается в мои губы, сминая и подчиняя себе мою волю.

Грубо проталкивается языком мне в рот. Целует с напором, жестко, отчаянно, словно от этого поцелуя зависит чья-то жизнь. И все это в полной тишине. Под ритмичные биения наших сердец.

Он не замечает, что я не отвечаю. Лишь потрясенно хлопаю ресницами, забыв о том, что стоит проявить сопротивление.

Шок — единственное, что ощущаю в это мгновение. Когда-то я мечтала о том, чтобы губы Давида ласкали меня, сейчас же это все так неправильно.

Я чувствую на языке горький привкус сигарет. Давид явно курил перед тем, как войти в дом. Его щетина царапает мою нежную кожу. Наши дыхания смешиваются. Это все так знакомо. Словно и не было между нами тех трех лет.

Оказывается, я все еще слишком хорошо помню, как может быть с ним. Слюнявые поцелуи и поспешные ласки Леши ничто в сравнении с тем, каким может быть Леонов.

Я дрожу в его руках, но медленно прихожу в себя.

Я раскрываю рот, чтобы произнести хоть что-то, но он расшифровывает это по-своему. Отпускает мой подбородок и углубляет поцелуй, превращая его в ласку. Тягучую, сладкую, давно забытую.

По щеке скатывает слеза. Это я оплакиваю свою любовь к нему. Она прошла, но отголоски не выкорчевать из сердца никак. Вот и сейчас глупое и наивное сердце трепещет в груди, стучит, словно бешеное, радостно встречает бывшего хозяина.

Голова начинает кружиться еще больше. Коленки подкашиваются. Знакомое чувство заполняет меня, подхватывает, унося в водоворот.

Я делаю вдох и совершаю ошибку. Слишком знакомый, привычный и родной запах проникает в ноздри. Кажется, достаточно закрыть глаза, чтобы перенестись в другое место. В его квартиру, в нашу постель, где нас почти каждую ночь сжигала страсть. И я все еще была полна иллюзий о нашем счастливом будущем.

Так легко обмануться и оставить прошлое за спиной в такие моменты.

Мысленно даю себе еще десять секунд. А потом отстранюсь.

Давид вжимает меня в стену, я перестаю сопротивляться. Сил больше нет ни на что. Если он таким образом пытался меня дезориентировать — то ему это удалось.

В какой-то момент несмело отвечаю ему, поддаюсь, хоть и знаю, что нельзя.

Давид замедляется. Чувствует во мне перемену. Ощущение, словно он растягивает удовольствие. Проводит языком сначала по моей нижней губе, потом по верхней.

Поцелуй заканчивается точно так же внезапно, как и начался. Давид упирается лбом о стену рядом с моей головой. Дышит часто, прерывисто. Мне не составляет труда почувствовать, как в живот упирается твердость, что свидетельствует о его возбуждении.

Он хочет меня?

— Трахнуть меня в доме отца не лучшая идея, Давид, — Я делаю вид, что этот поцелуй ничего не значит. Что он не пробудил во мне абсолютно ничего. Голос равнодушный, с нотками презрения.

Он несколько раз бьется лбом о стену, словно попал в ловушку, из которой нет выхода. Его дыхание все еще не выровнялось.

— Не это было моей целью, — севшим голосом отвечает он почти шепотом. — Ты успокоилась, и это хорошо.

Нет, я не успокоилась. Я опустошена. Но это ему знать не обязательно.

— Не смей так больше делать, — зло цежу я.

Губы все еще жгут от его прикосновений. Но должна отдать должное, у него вполне действенные методы. Я уже не бегу из дома отца сломя голову.

— Не могу обещать, — со смешком отвечает он, отстраняясь от меня и смотря прямо в глаза.

Он протягивает руку, и я дергаюсь. Но Давид всего лишь поправляет мои волосы. Потом медленно и почти невесомо ведет пальцем вниз по щеке.

Я отворачиваюсь.

Это лишнее.

И я все еще его ненавижу.

— Может, все же объяснишь, какого черта ты здесь делаешь? — Отхожу от него на безопасную дистанцию, оглядываясь по сторонам.

Он привел меня в мою бывшую комнату. Надо же, помнит, какая из дверей в нее ведет.

— А здесь даже ничего не изменилось, — сама не замечаю, что произнесла это вслух.

Давид стоит, прислонившись к стене. Следит пристально за каждым моим движением. Я провожу пальцами по письменному столу. Здесь до сих пор стопкой сложены мои старые тетради. Странно видеть, что все сохранилось так, словно я просто вышла из дома за покупками в магазин.

— Нас ждут, Лера, — напоминает мне Леонов, и я резко к нему оборачиваюсь.

— Все на самом деле настолько серьезно, что без меня не обойтись?

Мне хочется услышать «нет», но Давид кивает, подтверждая мои слова. Вот почему быть дочерью простого рабочего среднего класса намного лучше вот этой роскоши и богатства. Ты не боишься, что в любой момент из-за работы твоего отца могут прийти к тебе домой и обидеть семью.

— Если бы не было серьезно, я не просил бы привезти тебя, — серьезным тоном говорит Давид, но фраза звучит так, словно это еще не все.

— Так это по твоему приказу меня затолкали в машину? — прищурившись, смотрю на него. Наружу проступает негодование.

— Я просил их быть с тобой максимально нежными.

— Ну спасибо! — фыркаю я. — Ты и нежность, Леонов, несопоставимые вещи. Я, кстати, еще не сполоснула рот после твоего мерзкого поцелуя. — ,Подношу ладонь к губам и тру их.

Давид напрягается, вытягивается по струнке, сжимает руки в кулаки. В глазах неодобрение.

— Где ванная комната, ты знаешь, — цедит он.

Я перевожу взгляд на белую дверь, но идти туда не спешу.

— И все же, как ты оказался в подчинении моего отца? — Сскрещиваю руки на груди, смотрю на него с вызовом.

— Обстоятельства, — склоняет голову набок он и щурится.

Тянется в карман джинсов за пачкой сигарет, но сразу же возвращает ее на место, поняв, что курить в доме не стоит. На лице ни одной эмоции, сплошное равнодушие. Но это его желание затянуться дымом выдает его без слов. Он нервничает. Неужели ему важно то, как я восприму новость о его новом назначении?

— Обстоятельства? Серьезно? Тебя снова шантажировали? Если так, то пожалуйся на папочку, кто-то точно сможет помочь, — с насмешкой говорю я.

— Тебе не идет роль стервы, — качает он головой.

— А тебе — шавки отца. Хотя погоди, ты перед этим уже упражнялся действовать по его команде, — не могу удержаться и язвлю я.

— Лера, — угрожающе рычит он.

— А что такого я сказала? — кошу под дурочку, пожимая плечами.

Когда я рядом с ним, то не могу контролировать себя. Сдержанная и вежливая Лера превращается в настоящую избалованную девочку с острым языком.

Повисает пауза. Мы с Давидом все еще находимся на максимальном расстоянии друг от друга.

— Я ушел со службы и открыл свою охранную компанию. Твой отец предложил мне хорошую работу. Дело касалось и твоей безопасности тоже, поэтому я не отказал ему, — поясняет Давид.

— Давно? Давно ты на него работаешь? — задержав дыхание, спрашиваю я.

— Еще до того, как ты переехала в Лондон.

— Класс, — присвистываю я, а сама отворачиваюсь, потому что не хочу, чтобы он видел мое лицо, на котором отображаются все эмоции. — Это получается, все эти годы ты следил за мной. Знал о каждом моем шаге. Знал обо всем!

Молчание.

— Да или нет, Давид? — срываюсь я, резко разворачиваясь на пятках.

— Да. — Его челюсть крепко сжата, он выравнивает спину, смотрит на меня прямо. С вызовом в некогда любимых глазах. — Мне было важно знать, что ты в порядке и в безопасности. И, работая на твоего отца, я мог лично за этим проследить.