Нас больше нет

Глава 30. Лера

Давид открывает дверь, выглядывает наружу. Потом берет меня за руку.

— Идем.

Мне страшно, и я не против, если это окажется глупым розыгрышем. Я даже не буду на Давида злиться, честное слово.

Но это не розыгрыш. По напряжению, что исходит от Леонова, по его взгляду, торопливости понимаю, что все серьезно.

Ноги передвигаю на автомате, сердце в груди бьется быстро-быстро, я совсем не понимаю, что происходит, а Леонов не спешит объяснять. Он с хмурым видом идет рядом, поторапливая меня.

Мой телефон остался в кабинке. Я ни Дамира, ни подруг не смогла предупредить, куда исчезаю. Они будут волноваться, Дамир, скорее всего, искать меня начнет.

— Что это? — Верчу головой по сторонам, когда тишину коридора разрезает громкий вой сирены.

— Пожарная сигнализация, — ровным голосом отвечает Давид, ничуть не удивляясь этому.

— Пожар? Начался пожар?

— Успокойся, ничего не горит. Ребята устроили задымление у одного из датчиков, чтобы мы могли незаметно выскользнуть из клуба под шумиху.

Давид толкает дверь, и в лицо ударяет порыв свежего воздуха. Мы оказываемся на улице. Вышли через черный ход в переулок. Здесь нет ни одного фонаря. Скорее всего, специально свет отключили. Вой пожарной сирены доходит даже сюда. Отдаленно доносятся крики от главного входа, люди в панике, как, впрочем, и я, но у меня причины другие.

Мы подходим к полицейской машине. Странно, что после того, как Давид вручил мне форму, я удивляюсь этому факту.

Он открывает заднюю дверцу, забрасывает мой рюкзак на сиденье. А потом вкладывает мне в ладонь ключи, напряженно вглядываясь в мое лицо.

— В навигатор уже вбит адрес. Тебе нужно просто добраться до места назначения. Там уже ждут. Никто не заподозрит, что в патрульной машине ты, и никто не будет пробовать тебя остановить. Ты просто исчезнешь из клуба.

— Погоди-погоди, ты что, со мной не поедешь? — надломленным голосом спрашиваю я. От одной мысли, что мне за руль сесть нужно, меня накрывают ужас и паника.

— Лера, мне нужно быть в другом месте, но я приеду. Как только все порешаю, сразу же приеду. Давай, времени нет, — подталкивает меня к машине.

— Ты не понимаешь, Давид, ты не понимаешь. Я ведь за три года ни разу за руль сесть не смогла. У меня до сих пор в ушах тот глухой звук удара стоит. Ты же знаешь, как тяжело было перебороть себя и ехать рядом с тобой впереди, а здесь не просто сидеть и на дорогу смотреть нужно! Я не смогу. Придумай что-то, дай мне охранника, сядь за руль ты, но я не поведу. — Пытаюсь вернуть ему обратно ключи, но Давид крепко стискивает мои руки и хорошенько встряхивает меня.

— Лера, соберись! Ты раньше прекрасно водила, будешь ехать медленно, дороги в это время пустые. Та авария была случайностью.

— Тогда дороги тоже были пустыми! — громко и отчаянно ору я.

— Лер. — Давид заключает меня в объятия, говорит тихо, гладит меня успокаивающе по спине. — Ты у меня смелая девочка, у тебя все получится. Сядешь в машину, можешь даже сирену включить, чтобы все расступались перед тобой. Нужно это сделать. Сейчас.

— Я не смогу, Давид. А ты? Куда ты? Давай вместе, прошу! Расскажи, что происходит. Почему такая срочность? Все плохо? Нам угрожает опасность? — Отстраняюсь и заглядываю ему в глаза, пытаясь найти в их глубине нужные мне ответы.

У меня начинается самая настоящая истерика.

— Я приеду, Лер. — Давид на мгновение зажмуривается, делает глубокий вдох. Он тоже на пределе, едва сдерживается, старается действовать четко и без лишних эмоций. — Давай садись за руль.

Давид открывает дверцу, наклоняется, вставляет ключ в зажигание и проворачивает его. Я стою и не двигаюсь, меня словно парализовало.

— Давай, Лера, ну же!

Я плачу. Цепляюсь пальцами за одежду Давида и отрицательно качаю головой.

— Не могу, не могу, Давид.

Он отцепляет от себя мои руки, неожиданно жестко впивается мне в губы. Так отчаянно и страстно целует, словно мы прощаемся. И от этого мне еще страшнее становится.

Поцелуй короткий, но после него губы пылают и во рту вкус Леонова чувствуется. Он отстраняется резко, усаживает меня в машину, пристегивает ремнем безопасности, словно маленькую. Я дрожу. У меня в голове та авария. Мне так страшно. Безумно. Руки не слушаются меня, перед глазами все плывет. Я поворачиваю голову к Давиду, беспомощно смотрю на него.

— Давид, — шепчу одними губами. Взглядом молю не оставлять меня одну.

У него в глазах холодная решимость. А еще сожаление.

— Езжай, ты сможешь, малыш, — тихо говорит он. — Я скоро буду рядом. И ничего не бойся.

Я киваю. Из груди вырывается рыдание. Дверца хлопает, Давид закрывает меня, оставляя одну в душном салоне, пропитанном приторно-сладким запахом ароматизатора, делает шаг назад, смотрит на меня через стекло.

Я делаю глубокий вдох. Киваю ему. Ставлю ногу на педаль газа. Снимаю с ручника. Удивительно, три года не прикасалась к машинам, а память все еще помнит, что к чему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍В последний раз всхлипываю и трогаюсь с места, замечая в боковом зеркале удаляющуюся в темноте фигуру Давида.

Первые несколько минут я еду так, словно впервые в жизни за руль села. Теряюсь, постоянно глядя то в боковое зеркало, то в заднего вида. Мне все кажется, что сейчас из-за угла вылетит грузовик и сметет мою машину к чертовой матери. Но дороги и в самом деле пустые, как и говорил Давид, лишь две пожарки пролетают по встречной полосе в направлении ночного клуба.

И я смелею. Стрелка на спидометре теперь показывает шестьдесят, а не тридцать, руль держу уверенней, чем прежде, пытаюсь выровнять дыхание. Давид ничего не объяснил, даже телефона мне никакого не оставил. Все, что у меня есть, — адрес и мой рюкзак.

Навигатор ведет меня к выезду за город. Здесь ночью совсем темно, фонарей почти нет. Я все еще дрожу, не верю, что села за руль, но адреналин в крови придает смелости. На самом деле я горжусь собой, это огромный шаг вперед. Посмотреть в глаза своему страху не так просто, а я до этого множество раз пыталась.

Впереди показываются склады, шлагбаум открыт, будка охранника пуста. Свет фар разрезает мрачную черноту, я на месте, но что дальше — понятия не имею. Просто ждать, когда приедет Давид? Или он уже здесь? Напряжение нарастает, каждый звук царапает по нервам, я дышу рвано и неровно.

Впереди замечаю фуру, у нее включены габариты — это означает, что водитель недалеко. Стоит ли мне выходить из машины и попытаться выяснить, ждут ли меня здесь?

Я вскрикиваю от ужаса, когда из темноты прямо на дорогу выскакивает мужчина. Разглядеть его лицо никак не выйдет: он в толстовке с капюшоном. Машет мне, приказывая остановиться. Я сглатываю подступивший к горлу ком.

Страшно.

А еще ненавижу Давида за то, что ничего не рассказал мне. Я чувствую себя слепым котенком.

Жму на тормоз и напряженно наблюдаю за тем, как незнакомец подходит к автомобилю, останавливается с моей стороны и костяшками пальцев стучит в окно.

Сердце работает на пределе. Еще немного — и у меня инфаркт случится.

Я опускаю стекло лишь немного. Дверцу даже не думаю разблокировать.

— Лер, это Даниил, выходи быстрее, — звучит голос мужчины.

Я не сразу понимаю, что за Даниил. Мужчина замечает мое замешательство, стягивает с головы капюшон, и мой рот приоткрывается от удивления.

— Выключи фары, — говорит брат Давида и отступает в темноту.

Я глушу мотор, хватаю с заднего сиденья рюкзак, даю себе несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, открываю дверцу и покидаю салон.

— Что происходит? — голос почти не слушается меня.

— Братцу моему эти вопросы задавать будешь. Он должен был оформить сюда вызов патрульной полиции, а я отгоню эту тачку обратно. Идем, я помогу тебе забраться в кузов, спрячешься за ящики — и ни единого звука. Давид скоро будет.

Под ногами хрустит гравий, я быстро перебираю ногами, слегка прихрамывая.

— Давай. — Даниил подсаживает меня, помогая забраться в кузов, накрытый тентом.

— Сколько мне ждать? Дань, ты что-то знаешь? Можно мне позвонить? — с надеждой смотрю на него.

— Звонить нельзя, сколько ждать — не знаю. Просто не высовывайся, Лера, прошу тебя. Давид жизнью рискует ради тебя и твоей семьи. Я хочу его живым увидеть, так что просто делай, что он говорит.

Я киваю. Не уверена, что он увидел это движение в темноте, но из себя не могу вытолкать ни слова.

— Удачи вам, Лер. Брату привет от меня передашь.

Дверца кузова закрывается с громким хлопком, отделяя меня от внешнего мира. Внутри кромешная тьма, специфический запах и жуткая духота. Я сажусь на пол и жду. Мне больше ничего не остается. Давид ведь приедет? С ним все хорошо?

Я думала, что пережила самые жуткие минуты моей жизни, когда пришла в себя и поняла, что зажата в куске железа, ног от боли не чувствую, а рядом раздается жуткий звук. Намного позже я поняла, что этот звук принадлежал болгарке, которой распиливали дверцу автомобиля, чтобы достать из него меня.

Тогда я была дезориентирована, ничего не понимала и быстро потеряла сознание, сейчас же я жива, невредима, но страх, что обуял меня, в разы больше того. Потому что теперь я боюсь не только за себя.

Что-то пошло не так — я чувствую это всей душой. Давид знал, что я боюсь водить, знал, но все равно заставил меня сесть за чертов руль. Мы должны были улететь за границу по поддельным паспортам, но вместо этого я задыхаюсь от пыли и духоты в прицепе фуры и жду непонятно чего.

Я не знаю изначального плана, но определенно точно могу сказать, что действуем мы не по нему. У меня оказывается слишком много времени, проведенного в полном одиночестве, чтобы проанализировать все случившееся и прийти к такому выводу.

Не знаю, сколько я нахожусь в фуре, но я успеваю надумать себе самое плохое, успеваю стянуть верх формы и остаться в лифчике и топе, успеваю напугаться до остановки сердца, когда чувствую, как по руке ползет какое-то насекомое.

Разглядеть вокруг ничего невозможно: сплошная темень. Ни телефона, ни фонарика. И вот наконец-то послышались чьи-то шаги. Кто-то быстро приближается в машине, и он не один. Я напрягаюсь. Липкий страх запустил свои щупальца под кожу, парализуя меня и сводя с ума.

Я отползаю за ящик и напряженно вслушиваюсь в происходящее на улице. Заскрежетал засов, открылись дверцы, пропуская тусклый свет и прохладу. На улице уже рассвет. Я просидела здесь гораздо дольше, чем час или два.

Горло сводит, и я не могу выдавить из себя ни слова. Грудь вздымается часто-часто. Надеюсь, что это Давид.

Женский всхлип разрезает тишину и кажется настолько громким, словно кто-то закричал. Режет по ушам после того, как я долгие часы находилась в угнетающей тишине. Кто-то запрыгивает в кузов, и нас снова закрывают, погружая пространство в темноту.

— Лер? — тихое, родное.

— Д-давид? — с надрывом и жалко. Я произношу всего одно слово, и оно царапает горло. Во рту пересохло. Только сейчас понимаю, насколько сильно меня мучает жажда.

— Я, — глухо отзывается Леонов, и я выдыхаю от облегчения.

Луч фонаря освещает часть пространства, женские всхлипы становятся все громче. Я выбираюсь из своего укрытия, выползаю на середину и задерживаю дыхание, когда замечаю тонкую девичью фигурку рядом с Давидом. Это Настя. И у нее истерика.

— Что… что случилось?

— Они убили их… убили… — всхлипывает сестра, и в первое мгновенье я думаю, что мертвы Юля, брат и папа.

— Успокойся, Настя, пойдем найдем тебе место поудобней. — Давид успокаивающе гладит ее по спине, я же смотрю на них во все глаза. Никто не спешит пояснить мне, что все это значит.

— Давид? — говорю на выдохе.

— Не сейчас, Лер, нужно ее успокоить, — отмахивается от меня он и помогает усесться рыдающей Насте у борта.

Мне становится немного обидно. Я здесь, вообще-то, с ума сходила. Свет от фонаря прекрасно освещает фигуры напротив меня. Настя цепляется за шею Давида, утыкается в грудь. Плачет. Нарастающее чувство тревоги не покидает меня.

— Все хорошо, Настя, ты в безопасности. Мы сейчас уже поедем.

— Нет, не хорошо, — различаю ее слова между всхлипами. — Николай и Валерий мертвы. Они бы и меня, да?

— Не думай о плохом. Лучше поспи, вот, возьми выпей. — Давид достает бутылку воды из своего рюкзака, протягивает Насте. Меня же начинает мутить от осознания того, что только что сказала сестра.

Как минимум двое из нашей охраны мертвы. Во что ввязался отец?

Я вздрагиваю, когда заводится мотор, подтягиваю к груди ноги, молчу, слушая, как рыдает сестра, а Давид ее успокаивает. Мне хочется расспросить его обо всем, потребовать ответов, но прекрасно понимаю, что еще не время.

Немного отпускает, когда понимаю, что из семьи никто не пострадал, и в то же время чувствую себя эгоистичной сукой. Ведь у тех двоих тоже были свои семьи. Семьи, к которым они уже не вернутся. Из-за нас.

Фура набирает скорость, нас качает на поворотах, я переживаю, как бы по дороге ящиками не придавило, но они, кажется, надежно закреплены. Мы с Давидом смотрим друг другу в глаза, не отрываясь. Настя головой у него на коленях разместилась, он ее по волосам гладит, что-то шепчет и смотрит на меня. И взгляд его — темный, глубокий — полон холодной решимости и сожаления.

Наконец-то Настя затихает, перестает всхлипывать. Давид осторожно подкладывает под ее голову сложенную в несколько раз мастерку и поднимается, подходя ко мне.

— Как ты? — спрашивает, садясь рядом и притягивая меня к себе.

— Озадачена. Напугана. Дезориентирована. А еще потная.

— Да, здесь очень жарко, а днем, скорее всего, будет невыносимо.

Он целует меня в висок, зарывается лицом в моих волосах.

— Что происходит, Давид? Только правду, скажи мне сраную правду, я устала гадать и идти вслепую. Почему ты здесь? Разве ты не должен быть с отцом? Почему мы в грязной фуре? Почему Настя здесь, а Юра с Юлей нет? — с отчаянием в голосе спрашиваю я. — Я с ума схожу от этого всего, понимаешь или нет?