Нас больше нет

Глава 35. Лера

Ужин выдался напряженным. Настя сидела с кислым выражением лица, в разговоре почти не принимала участия, ела вяло. Складывалось ощущение, словно мы ее чем-то обидели. Но никто особого внимания на это не обратил, потому что у нее стабильно несколько раз в день портится настроение.

Мы же с Давидом только и делаем, что переглядываемся. А еще я под столом то и дело его ногу задеваю, веду вверх пальчиками и улыбаюсь, когда замечаю, как он напрягается от этой мимолетной ласки.

Необычно осознавать, что я имею на него такое влияние. Ведь я привыкла видеть себя в его глазах назойливым котенком.

Утром я просыпаюсь позже всех. Давида в комнате нет, зато Настя сидит на своей кровати, не отрывая от меня враждебного взгляда.

Я потягиваюсь, поправляю волосы, свешиваю ноги с кровати.

— Что? — смотрю на нее. — Я тебе чем-то не угодила?

Настя фыркает в ответ, но не отворачивается.

— Отца здесь нет, делить нам некого. К тому же я с ним три года не общалась. Так чем ты снова недовольна? — спрашиваю ее, вспоминая, как она реагировала на мое появление в их доме первое время. Но тогда я все списала на детскую ревность, все же ей было чуть больше десяти лет. Совсем ребенок еще.

— Отстань от Давида, — внезапно выпаливает она.

— Что, прости? — Мои глаза расширяются от удивления. Мне точно не послышалось?

— Я видела вас.

И на мой взгляд, полный недоумения, объясняет:

— Вчера вас видела. Как вы трахались у реки.

Щеки заливает румянец, мне становится неловко, что она застала нас с Давидом во время занятия любовью.

— Подглядывать некрасиво, — глухо произношу я, злясь на себя. Не нужно было поддаваться его напору, говорила же ему, что нас могут увидеть!

— Отстань от него, — шипит Настя, спрыгивая с кровати, и становится передо мной, упирает руки в бока, смотрит на пеня с жгучей ненавистью. — У тебя уже был шанс, ты его упустила, бросила его! Сбежала! А теперь вернулась, вся такая несчастная, и снова собираешься портить ему жизнь.

Ее красивое кукольное личико перекашивается от злости.

— Мне кажется, наши с Леоновым отношения не твое дело, — я начинаю заводиться.

— Тогда ты ошибаешься. Ты с ним сколько знакома была? Несколько месяцев? А я три года с ним практически под одной крышей прожила! Ты ему не подходишь, ясно?

— А кто подходит? Ты, что ли? — выплевываю я, тоже поднимаясь и равняясь с ней ростом.

Настя закрывает и открывает рот.

— Да хотя бы я! — выпаливает на одном дыхании, глаза лихорадочно горят.

У меня в голове наконец-то складывается пазл. Все эти ее заигрывания, улыбки, желание выделиться — она и в самом деле влюбилась в Леонова.

— Ты слишком маленькая и неопытная для него, Настя, — качаю я головой, поражаясь тому, что две сестры, несмотря на то, какие разные между собой, умудрились на одни и те же грабли налететь.

— А ты у нас взрослая, да? — ее голос сочится ядом. — Не нужна ему такая уродина, как ты. А раздвигать ноги любая сможет.

Я опешила от такого заявления, Настя же смерила меня презрительным взглядом.

— Уж кем-кем, а уродиной меня еще ни разу не называли, — хмыкаю я.

— Я видела твои ноги. Эти ужасные шрамы. Давид с тобой, наверное, с закрытыми глазами трахается. Не знаю, как его еще не вырвало оттого, что он к тебе прикасается.

В следующую секунду тишину разрезает звонкая пощечина. Я не выдержала. Ударила Настю.

Мы замираем друг напротив друга. Настя хватается за щеку, пораженно смотрит на меня, я же на свою руку — не могу поверить, что сделала это.

— Сука! — шипит сестра и набрасывается на меня.

Я начинаю визжать, когда она хватается за мои волосы и начинает тянуть. Пытаюсь оторвать ее от себя, но делаю еще хуже. Мы валимся на пол и начинаем кататься по старым доскам, деремся, словно настоящие амазонки. Мы визжим, шипим и рычим. Выкрикиваем друг другу гадости.

— Ты уродина! Уродина! Уродина! Никто тебя такую не полюбит! Это тебя бог наказал за все и послал уродские шрамы на всю жизнь! Чтобы люди от тебя как от прокаженной шарахались!

Насте удается прижать меня к полу, я закрываю руками лицо, а в следующую минуту тяжесть ее тела исчезает и я могу сделать вдох свободной грудью.

— Какого черта здесь происходит? — зло рычит Давид, встряхивая Настю, словно тряпичную куклу.

Настя громко всхлипывает, вытаращив на него глаза. Она совсем не ожидала его появления и, скорее всего, понимает, что он слышал наш разговор и теперь знает, что она в него втрескалась.

— Это все она! — Тычет пальцем в мою сторону, смотрит жалобно, прикусывает нижнюю губу, чтобы не расплакаться.

Давид хмуро смотрит на нее, он явно в гневе. Делает глубокий вдох полной грудью, его ноздри раздуваются, губы плотно сжаты.

Он опускает Настю так же резко, как и поднял ее на ноги.

— Извинись перед сестрой, — тоном, не терпящим возражения, требует он.

— Что? — Настя смотрит на него удивленно, делает шаг назад. Я удивлена не менее. — Не буду я ни перед кем извиняться. — Скрещивает руки на груди, гордо задирая подбородок.

Давид буравит ее злым взглядом. Я, следя за немой сценой, поднимаюсь с пола, отряхиваю одежду и поправляю волосы.

— Она первая начала, почему я должна извиняться?

— Если ты не заметила, в доме открыто окно. И было прекрасно слышно каждое ваше слово. Правда, я успел не к самому началу, — пугающе спокойным тоном произносит Давид. Если бы Настя его знала так, как я, не стала бы дальше спорить. Но она не знает.

— Почему ты на ее стороне? Все внимание всегда Лере! Лера ведь такая хорошая, несчастная, всегда права…

— Настя, — предупреждающе перебивает ее Давид. — Я услышал достаточно. И жду, когда ты принесешь извинения.

— Не надо, — вмешиваюсь я. Под колким взглядом Леонова становится неуютно, но мне в самом деле не нужны извинения Насти, тем более под его натиском.

— Ты — сядь туда, — подталкивает Настю к ее кровати, — а ты, Лера, туда.

Я подчиняюсь ему. В глазах сестры застыли слезы, она с ненавистью смотрит на меня, у меня же внутри все заморожено. Ее слова меня, безусловно, ранили, достигли своей цели.

Давид окидывает нас усталым взглядом.

— В первую очередь вы сестры. Вы должны быть надежной опорой друг другу, — начинает он, на что Настя фыркает и отворачивается к стене. — Может случиться так, что в вашей жизни рядом никого не окажется, будет не на кого положиться. И единственный человек, к которому вы сможете прийти за поддержкой и помощью, — сестра.

— Да я скорее в деревню к двоюродной бабке поеду, чем к ней приду о помощи просить, — перебивает его Настя.

— Тебе стоит повзрослеть, Настя, и начать проявлять самостоятельность. А наши с Лерой дела тебя никак не должны волновать. Я тебе не друг, Настя, не семья. Ты моя работа. Мне платят за то, что я с тобой нянчусь. Все закончится, и я исчезну. Но сейчас, сейчас, Настя, ты будешь делать то, что говорю я.

Давид замолкает, разворачивается и идет к шкафу. Резкими движениями открывает дверцы и достает из него удочки.

— Вставайте, — командует он, и мы без возражений подчиняемся. Хмуро смотрим друг на друга.

Настя идет к выходу первой, с недоумением смотрит на Леонова. Я следом, неспешным шагом, задерживая взгляд на Давиде.

Уже в дверном проеме чувствую, как его рука прикасается к моей пояснице, поглаживает. Я замедляю шаг, и он склоняется к моему уху, быстро шепчет:

— Ты же понимаешь что слова Насти лишь вздор обиженного ребенка? Не грузись, хорошо?

Я киваю, горло сжало спазмом так, что выдавить из себя ни слова не могу. Мне ведь действительно обидно, я ей ничего не сделала, ни разу и слова не сказала плохого, а она мне нож в самое сердце воткнула.

Я выхожу во двор, Настя неподалеку стоит, пинает носком кроссовки камень, ладонями глаза трет, едва сдерживая слезы.

— А теперь, девочки, взяли удочки, лопату — и вперед к реке. Обед сегодня полностью за вами. Я устал каждый день готовить, в конце концов, я ваш телохранитель, а не нянька, — заявляет Давид.

— А лопата зачем? — спрашиваю у него.

— Ловить рыбу же на что-то нужно. Червей сначала накопать придется. После дождя их легко отыщете в земле. За работу. И если снова услышу хоть слово или замечу, как вы по земле валяетесь в попытке друг другу волосы вырвать, — наказание последует сразу же. Будем воспитывать командный дух. Нам здесь еще неизвестно сколько сидеть.

— Я папе пожалуюсь! — визжит Настя.

Лицо Давида на мгновение меняется, не выражая ни одной эмоции. Мне сначала кажется, что он испугался, что сестра и в самом деле донесет это до отца, но потом понимаю, что это ведь бред. Его реакция странная, царапнула когтями по душе. Что-то не так?

— Только телефон в этой глуши сначала найди, — холодно бросает он и вручает Насте удочку. — А теперь за работу. И чтобы дальше десяти метров от дома не смели отходить.

— Извинений от меня не жди. Я не буду извиняться за то, что сказала правду, — грубо бросает Настя, когда мы отходим от Давида на достаточное расстояние, чтобы он не расслышал ее слов.

Она все еще плачет. Растирает ладонями слезы по щекам. Ее понять можно, я когда-то тоже вот так из-за Давида плакала. А причина ее слез точно он.

— Я и не жду их от тебя, — бурчу в ответ. Сама же чувствую, как жжет лопатки от пристального взгляда Давида.

От Насти сейчас хочется оказаться подальше, но перечить Леонову не смею. Он не в духе, можно под горячую руку попасть, а я не в том настроении, чтобы отбиваться.

— И что дальше? — Сестра замирает у воды, недовольно поглядывая на удочку, на меня не смотрит.

— Под камни заглянуть нужно, там, скорее всего, есть черви. Так что можно будет не копать в их поисках.

— Мерзость. Я не притронусь ни к одному.

— Тебя никто и не заставляет. Я их не боюсь, в деревне с детства на рыбалку гоняли, в огороде их откапывали.

— Что и стоило доказать — деревенщина.

— Ты, если посудить, тоже корнями из деревни. Только из другой, — язвительно замечаю я. — Юля откуда там, не подскажешь? Кажется, твоя мать на рынке работала, торговала молоком, если не ошибаюсь? Отец ведь там познакомился с ней. Он тогда еще далек от политики был.

— Замолчи. Это неправда.

— Зачем мне врать? — Выгибаю бровь, поднимая на нее взгляд.

— Хочешь выше меня казаться.

— Не хочу никого обидеть, но моя мама была доктором биологических наук, а твоя колледж швейный окончила.

Настя надулась. Ответить нечего. Потому что и сама правду знает.

У меня нет цели обидеть Юлю, она прекрасная женщина, но и сестре стоит спуститься с небес. Она имеет все благодаря отцу, а не своему королевскому происхождению. А отец у нас один.

— Готово, забрасывай свою удочку, Давид следит за нами. И натяни на лицо улыбку, иначе, боюсь, он закроет нас в одном из тех непригодных для жизни домиков и заставит провести ночь вместе с крысами.

— Он не сделает этого, — с уверенностью заявляет Настя.

— Ты его совершенно не знаешь. А я жила с ним под одной крышей полгода. Он любит наказывать.

Правда, каким способом, не уточняю. Настя пусть сама себе надумает — в конце концов, он в ее глазах должен быть авторитетом, а не объектом воздыхания.

Я без проблем забрасываю удочку, сажусь на поваленное дерево. Настя пытается повторить за мной, но поплавок плюхается метра за два от нас. Я с трудом сдерживаю улыбку, наблюдая за ее потугами. Она что-то бубнит под нос, в конце концов сдается, садится на другой конец бревна и смотрит вдаль.

Я оглядываюсь назад. Давида уже нет.

— Ведро забыли, — говорю как бы между прочим.

— Брось, ты что, и в самом деле думаешь, мы что-то поймаем?

— Ты — точно нет. — Бросаю взгляд на поплавок, что недалеко от нас в воде маячит.

Минут десять молчим, потом Настя, заметив, что Давида нет, смелеет, бросает удочку на землю, отходит в сторону. Я не останавливаю ее. Мне от ее общества тоже душно. Сначала отца делили, теперь вот Давид ей приглянулся. Скорее бы все это закончилось и жизнь в прежнее русло вернулась.

Не знаю, сколько сижу так, но вдруг замечаю, как дергается поплавок сестры.

— Насть! — зову ее. — У тебя клюет! — С неверием смотрю на ее удочку.

У нее глаза расширяются, загораются восторг и удивление. Она срывается с места, подбегает ко мне.

— Что делать? — Застывает рядом, чуть ли не прыгая от нетерпения.

— Тяни.

— Точно!

Он хватается за удочку, я рядом с ней становлюсь. Она нетерпеливо крутит катушку, а потом просто дергает вверх, натягивая леску, и мы начинаем визжать. Дружно и громко. Потому что на крючке никакая не рыба, а…

— Гадюка! Господи! А-а-а! — Настя отбрасывает в сторону удочку, мы срываемся с места и начинаем бежать.

Я даже забываю о том, что хромаю. Не отстаю от резвой Насти. Адреналин переполняет меня, сердце стучит, норовя из груди выпрыгнуть.

Мы заскакиваем в дом, закрываем за собой дверь. На защелку. Словно гадюка способна отворить ее. Сползаем по стенке на пол, бросаем друг на друга взгляды, замираем и начинаем хохотать. От души.

— Гадюка поймала гадюку, — не могу сдержаться от едкого комментария.

— Если бы еще немного посидели, ты наверняка уродливую лягушку вытащила б, — говорит Настя, но в этот раз ее слова не обижают. Голос звучит не зло. Шутит, как и я.

Мы все еще улыбаемся, неловко друг на друга смотрим.

— Прости, я не считаю, что ты уродина, — внезапно говорит она, прочищая горло. Эти слова даются ей нелегко. — И мне жаль, что после аварии у тебя остались шрамы. Я не знаю, как жила бы, если бы со мной такое случилось.

Я опускаю взгляд на ее ноги. Она в коротких шортиках. Может себе позволить. Завидно.

— И ты прости за грубые слова, Настя. И пойми, что я никогда не стремилась забрать внимание отца. Ты ведь знаешь, мы с ним никогда не ладили. Ты с ним росла, а я с бабушкой. Долой с глаз, словно ненужного щенка выбросил.

На душе отчего-то грустно становится. Потому что я правду сказала. И хоть вслух никогда не признаюсь, но мне не хватало отца. Просто чтобы похвалил меня за оценки хорошие, разделил радость от того, что я выиграла очередную районную олимпиаду, был рядом, когда я волновалась перед выступлениями, и на коленки дул, потому что зеленка щипала.

На глазах появились слезы. Когда у меня будут дети, я все сделаю, чтобы в их жизнях было достаточно родительской любви и внимания. А для этого нужно выбрать «правильного» мужа. Чтобы меня любил и уважал и появлению детей радовался.

— Он любит тебя, — разрывает затянувшуюся тишину Настя. — Помню, раньше каждый вечер звонил твоей бабушке и спрашивал, как у тебя день прошел, все ли хорошо, не нужно ли чего-то. Подарки на праздники всегда тебе сам выбирал, — внезапно огорошивает меня она.

— Но… это ведь не исправит того, что он никогда не присутствовал в моей жизни напрямую. Я по пальцам сосчитать могу, сколько раз видела его до смерти бабушки. — Качаю головой и подтягиваю к груди колени.

Насте возразить нечего. Потому что это правда.

— Отцовская любовь досталась вам с Юрой, а я… я — это обязательство, которое никуда не денется, — с горечью произношу я.

— Он волновался за тебя, когда ты… улетела, — тихо говорит Настя, а в следующую минуту мы вздрагиваем и подскакиваем на ноги. Испуганно смотрим друг на друга. Потому что где-то вдалеке раздается выстрел. Один. Второй. Третий. Сердце пропускает удар.

— Давид, — хриплю я, бросаясь к двери.