Наследник жестокого бывшего

Глава 25

Тоня

До той ночи мне казалось, что чувствовать себя еще более ничтожной просто невозможно. Я думала, что прошла уже все стадии унижения от Юдина. Но, как оказалось, я сильно ошибалась. Потому что быть выставленной голой в коридор… еще и с грудью, щедро покрытой спермой Святослава Михайловича… это уже слишком.

Так больно и стыдно мне еще не было. Хорошо, что была ночь, и прислуги в доме уже не было. Только благодаря этому мне удалось добраться до моей комнаты незамеченной и не опозоренной. Но внутренне я сгорала со стыда. Хотя за что мне было виниться? Я не пошла к нему добровольно.

Но я отдалась ему… Посопротивлялась пару минут, а потом просто растаяла в знакомых горячих руках. Поплыла, как наивная идиотка, которой и являюсь.

Добрела до комнаты практически наощупь. Глаза так застилали слезы, что я ничего перед собой не видела. В спальне поправила на сыне одеяло, которое он снова сбросил, и тихой мышкой проскользнула в ванную. Вот там я дала себе волю выплакаться от души. Я кусала свои руки, чтобы не завыть в голос. Я клала руку на грудную клетку, чтобы не дать сердцу проломить ее и выскочить наружу. Оно так невероятно сильно болело! Ныло, потом кололо, потом дергалось, замирало и снова разгонялось.

Ту ночь я еле пережила. Думала, умру к утру, так мне было плохо. А потом наступили несколько дней ада. Чего я ждала от Юдина? Возможно, извинений. Я правда думала, что он одумается, придет и попросит прощения за то, как по-скотски повел себя со мной.

Но Святослав Михайлович включил режим игнора. С того злополучного вечера он просто перестал меня замечать. Я опять превратилась в безликий предмет интерьера. В привидение, которое уже так давно снует по огромному дому, что его никто не замечает.

От этого было еще больнее. Я почувствовала себя куклой, которую использовали и снова убрали в коробку до лучших времен. Может, когда-нибудь еще наступит момент, когда она понадобится, но вполне может быть, что и нет. Может, она так и пролежит в коробке, никому не нужная. Покроется налетом пыли, ее кожа приобретет сероватый оттенок. И, возможно, через какое-то время ее просто выбросят за ненадобностью.

Примерно на пятый день я перестала пытаться поймать взгляд Святослава Михайловича.

Свят… Он заставлял меня так называть его. К своему стыду вынуждена признать, что мне понравилось называть его сокращенным именем. Есть в этом нечто интимное. Такое, что мы разделили только на двоих. Как будто маленькая тайна, известная только нам. Да уж, маленькая тайна… Правильнее будет сказать “маленький грязный секрет известного бизнесмена Святослава Михайловича Юдина”. Это я такой секрет. От осознания этого факта мои внутренности сковывает холодом, а кожа покрывается противными мурашками.

К сегодняшнему дню я перестала ждать раскаяния Юдина и хоть малейшего внимания с его стороны. Либо он осознал, какую ошибку совершил, в очередной раз затащив меня в свою постель. Либо злится сам на себя за свою слабость. А если я – это его слабость, то… Нет, я даже думать об этом не буду! Это напрасные надежды. Воздушные замки, которые я очень быстро умею строить. Только вот рушатся они вместе с разбитым сердцем. А два таких эпизода за столь короткий срок я просто не выдержу.

Вчера дождь лил, как из ведра, и мы с Максиком были вынуждены остаться дома. Сначала я хотела вывести его попрыгать по лужам в резиновых сапогах, но внезапно почувствовала себя неважно.

Меня уже второй день то морозит, то окатывает жаром. Сидя вечером на кровати, пока Макс засыпает, я то и дело подношу к щекам прохладную ладонь и прикладываю к пылающей коже. Похоже, у меня температура. Надо выпить что-то противовоспалительное и следить за Максом, чтобы не заболел. Он у меня бегом подхватывает всякие вирусы, так что мне стоит беречь сына.

Дочитываю сказку уже, можно сказать, себе, потому что Максим уснул. Приглаживаю его растрепавшиеся волосы и несколько секунд любуюсь на пухленькие приоткрытые губки. Закрыв окно, отправляюсь в душ, после которого сама укладываюсь спать.

Уснуть удается не сразу. Мне то холодно, то жарко. Потом я вдруг среди ночи вспоминаю, что так и не измерила температуру и не выпила противовоспалительные. С трудом разлепляю горящие веки и понимаю, что, похоже, я все же заболела, и теперь температура приближается к критической. Все тело объято огнем, но при этом меня знобит так, что я трясусь. Зуб на зуб не попадает.

В полумраке я слепо шарю руками в ящике комода, в котором лежат лекарства. Ноги меня еле держат. Дрожат и подкашиваются.

Бросаю свою затею с градусником, потому что сейчас важно позаботиться о сыне. Мне надо дойти до спальни Юдина и попросить забрать сына к себе, чтобы я его не заразила. Или хотя бы присматривать, если мне станет совсем худо.

Даже не позаботившись о том, чтобы накинуть халат на пижаму, обнимаю свои плечи и медленно выхожу в коридор. Небольшое расстояние до спальни Святослава Михайловича сейчас кажется просто гигантским. Я еле переставляю дрожащие ноги, не сводя взгляда с белой двери. Мне надо добраться до него и попросить позаботиться о Максиме. Это самое главное! Мое состояние не имеет никакого значения.

Наконец я хватаюсь за ручку двери и слабо прикасаюсь костяшками к полотну. Стуком это сложно назвать, но мысленно я отмечаю, что дело сделано. Опускаю ручку и буквально вваливаюсь в комнату Юдина, когда распахивается дверь.

Здесь темно и прохладно. Я слышу только шорох листьев за окном и размеренное дыхание хозяина комнаты.

– Свят… – выговорить его полное имя я сейчас не смогу при всем желании. Горло дерет и оно как будто опухло. Пытаюсь сглотнуть, но от горла и до самых мозгов простреливает адская боль. – Свят… проснитесь. Свят, – зову я, покачиваясь. Вцепляюсь в дверную ручку, боясь, что без этой хлипкой опоры совсем упаду. – Свят…

– Антонина? – слышу из темноты удивленный хриплый голос. – Ты зачем пришла? – строго спрашивает он, но у меня нет сил оправдываться.

– Там… Максим… – хриплю. – А я…

Комната начинает быстро вращаться, и перед глазами на мгновение вспыхивает свет, а потом меркнет вместе с очертаниями комнаты Юдина. Ноги подгибаются, и я отключаюсь.