Неубиваемый маг

Глава 15

Он увел меня в дом, подальше от глаз. Но я чувствовал спиной ненавидящий взгляд отшельника. Этот старый ублюдок не отступится. Нарочно устроил этот спектакль. Уверен, что пьяницу он сам нарочно убил и изуродовал труп, чтобы свалить на меня.

— Собирай вещи, — скомандовал паладин, едва мы вошли. — Мы уезжаем на рассвете, но сначала найдем того, кто виновен в смерти Степана. Ты остаешься здесь. Будь настороже.

Я кивнул и бросился в келью. Вещей у меня не так много собралось, только большую часть я спрятал по разным тайникам. Вот их-то сбором я и занялся, раз уж подвернулась такая возможность.

Однако уехать паладины не успели. Сначала слег новик Павел. Его вывернуло прямо на плацу, желчью и черной слизью. Потом зашатался Веригор. Могучий воин, способный переломить хребет медведю, позеленел, схватился за живот и осел на землю, лязгая доспехами.

Я понял, в чем дело, когда захотел выпить воды и уловил трупный запах болотника, смешанный с гнилью. Неужели старый безумец Борислав решил выжечь всю деревню, чтобы добраться до меня?

— Григорий! — хриплый рык Елизара заставил вздрогнуть.

Паладин сидел на ступенях храма, его лицо посерело, на лбу выступила испарина. Яд действовал слишком быстро. Даже хваленая магия света не справлялась. Воины пытались выжечь заразу, но лишь ускоряли метаболизм, разгоняя скверну по крови.

— Сделай... Что-нибудь... — просипел он, вцепившись в мою руку стальной хваткой. — Ты... Избранный...

Избранный, сска. Как же.

Мозг Темнояра работал четко, отсекая панику. Я выжил после яда той рыбы. Моя кровь насыщена противоядием, которое способно спасти им жизни. Но как скормить им кровь, не вызвав подозрений? Не могу же я просто разрезать вену и сказать: «Пейте, святые отцы, это вас спасет».

— Воды! — крикнул я, изображая священный экстаз. — Несите чистую воду из ручья, не из колодца! И чашу!

Агафон, единственный, кто еще держался на ногах, трясущимися руками притащил серебряный потир. Я забрал воду и подошел к алтарю, закрывая чашу спиной от посторонних глаз.

Ну давай же, поделись жизнью, — мысленно приказал своему телу.

Зубами я прокусил язык — сильно, до соленого привкуса железа во рту. Сплюнул сгусток крови прямо в воду. Он растворился, почти не изменив цвет.

Проклятье, этого мало.

Незаметно полоснул острым ногтем по десне и наклонился к чаше, вслух нашептывая молитвы Единому. Кровь смешалась с водой, окрашивая ее в бледно-розовый цвет.

Затем я возложил руки над чашей, пуская в ход слабенькое плетение света. Жидкость засияла, скрывая цвет крови.

— Пей! — я направился к Елизару и поднес чашу к его губам. — Это слезы Единого, они смоют скверну!

Он пил жадно, давясь. Я чувствовал, как моя кровь, попадая в его организм, начинает работать, пожирая яд. Елизар глубоко вздохнул. Цвет начал возвращаться к его лицу.

— Чудо... — прошептал Агафон, падая на колени.

Я обошел остальных, вливая в каждого по глотку «святой» смеси. Пришлось еще раз десять прибегать к кровопусканию, чтобы поднять на ноги всех обитателей храма. Но помимо них, оставались еще деревенские жители, на которых тратить собственную кровь откровенно не хотелось. Не далее, как утром они все были рады объявить меня свихнувшимся монстром.

Но я все же добрался до общего колодца и, полоснув себя ножом по ладони, пролил еще часть прямо в темное холодное нутро. После, пошатываясь, побрел к дому Аксиньи. Не хватало еще, чтобы она тоже отравилась.

Однако, приблизившись к ее дому, я ощутил острый укол тревоги. Дверь была распахнута настежь. Бросившись вперед, я застыл на пороге, рассматривая устроенный внутри хаос. Повсюду валялась битая посуда и перевернутая мебель, а сама Аксинья исчезла.

На столе, пригвожденный кухонным ножом, белел кусок бересты.

«Старая мельница. Приходи один, или девка сдохнет. Кровь за кровь».

В глазах потемнело от ярости. Ты совершил ошибку, старик. Тронул то, что принадлежит мне. Думал, что охотишься на мальчишку? Очень зря, и ты скоро будешь молить о пощаде.

Я не побежал за помощью к паладинам. К демонам их! Это личное дело. Моя месть.

Ночь накрыла деревню плотным саваном. Я скользнул к кожевне, не таясь и не собираясь больше прятаться. Желтые глаза мороков вспыхнули во тьме, отражая мою собственную ярость.

— Рыжий! — рявкнул я.

Волк вышел вперед, склонив голову.

— Отправляемся на охоту, — скомандовал, оглядывая вымахавших щенков.

Мы двигались через лес единым организмом. Я бежал впереди, не чувствуя усталости. Волки скользили по бокам серыми и красными тенями. Стая шла убивать.

Старая мельница стояла на отшибе, у самой реки, где вода бурлила на порогах, перемалывая камни. Гнилые доски скрипели на ветру, колесо, поросшее мхом, жалобно стонало. Отдав команду волкам, чтобы держались в тени, я смело вышел вперед.

Борислав дожидался меня на на мостках над плотиной, придерживая Аксинью за волосы. Она висела над черной бурлящей водой, связанная, с кляпом во рту. Ее глаза были полны ужаса, но, увидев меня, в них мелькнула надежда.

— Я знал, что ты придешь, ублюдок! — крикнул старик, перекрывая шум воды. — Любишь девку? Или просто совесть замучила?

— Отпусти ее, — спокойно произнес я, ступая на скрипучие доски.

— Отпустить? — Борислав рассмеялся. — О, да! Я отпущу! Прямо в пекло. Точно также, как ты отправил туда мою дочь!

Он вскинул руку, в которой сжимал амулет — грубо вырезанную из кости медвежью лапу. От него фонило такой чернотой, что у меня заныли зубы. Где он, демоны его задери, это достал?

— Дух хозяина леса! — взревел старик. — Прими жертву! Разорви врага!

Воздух сгустился. Тени метнулись из темных уголков леса, сплетаясь в огромную полупрозрачную тушу медведя, сотканную из ярости и боли. Зверь ревел беззвучно, но от этого рева дрожала земля.

— Взять! — крикнул я.

Мои волки вырвались из темноты красно-серой лавиной. Они не боялись призрака. Они были мороками, порождениями магии, и знали, как поглотить нематериальный сгусток черной силы. Рыжий прыгнул первым, вцепившись призрачному медведю в холку. Следом медведя настигли две серых молнии, а под конец прибавились еще три яростных красных зверя.

Я не сомневался, что стая справится, и смотрел только на Борислава. Он на мгновение замер, вытаращив глаза при появлении мороков. А я рванул к старосте, на ходу выхватывая кинжал. Прыгнул на него, пробивая коленом в живот и откидывая подальше от Аксиньи.

Борислав оказался неестественно силен. Амулет питал и его тоже. Он перехватил мою руку, выкручивая запястье с хрустом, и ударил головой мне в лицо так, что из носа брызнула кровь.

— Сдохни! — прохрипел он, толкая меня к краю.

Мы сцепились в клубок, катаясь по скользким доскам. Аксинья мычала, раскачиваясь над пропастью. Перила треснули.

— Ты убил Милолику! — заорал Борислав, сжимая пальцы на моем горле. — Ты забрал все!

— Я заберу и тебя! — прохрипел в ответ.

Дерево не выдержало. С треском проломились гнилые балки, и мы оба рухнули в бурлящую бездну у плотины. Удар о воду выбил воздух из легких. Течение подхватило нас и потащило на дно, к камням и корягам.

Борислав торжествующе оскалился в воде, сжимая мое горло еще сильнее. Он думал, что победил. Рассчитывал, что я захлебнусь.

Идиот, — я осклабился в торжествующей ухмылке. — Вода — это не смерть. Вода — это жизнь.

Моя шея обожгло холодом, когда жабры раскрылись, жадно вытягивая кислород из воды. Зрение перестроилось, пронзая муть. Я видел каждую морщинку на лице старика, каждый пузырек воздуха, вырывающийся из его сомкнутого рта.

Борислав увидел изменения. Его глаза расширились от первобытного ужаса. Он попытался разжать руки, всплыть, но теперь уже я держал его стальной хваткой. Притянул ублюдка к себе вплотную.

— Пора платить по счетам, — булькнул я, надеясь, что он прочтет по губам.

Витамагия хлынула из меня черными щупальцами, пробивая его ментальную защиту, впиваясь в самую суть. Я пил его жизнь жадными глубокими глотками. Чувствовал, как слабеют его мышцы, видел, как гаснет огонь ненависти в глазах. Но мне нужна была не только жизнь. Я хотел забрать и его память.

«Покажи мне! Все»

Картинки замелькали перед внутренним взором яркими хаотичными вспышками.

Священная пещера, куда обычные жители деревни никогда не допускались. Ритуальный круг и гаснущие искры портала. В круге — юная и насмерть перепуганная Ольга в дорогом бархатном платье. Она щурится и подслеповато осматривается, пока глаза не привыкают к полутьме. Взгляд фокусируется на Бориславе, согнувшимся в почтительном поклоне.

— Ваша светлость, чем могу служить?

— Мне нужно убежище, — произнесла Ольга, вздрагивая и оглядываясь назад, как будто за ней кто-то гнался. — И запомни, Борислав, Ее светлости больше не существует. Нашего рода больше не существует. Они казнили всех, — на ее глаза навернулись злые слезы, а руки бережно накрыли плоский живот. — Твой долг перед родом будет закрыт, если ты спрячешь нас…

Видение оборвалось, но я и так узнал предостаточно. Ольга нашла в поселении отшельников убежище, прячась от могущественного врага, который уничтожил ее семью.

«Ваша светлость» — так обращались к аристократам высшего ранга. Выходит, тело мне досталось благородных кровей. А это многое значило в мире, где на первом месте стояла чистота крови. Странно только, что дар у Григория проснулся так поздно. Да еще такой жалкой искрой. Что ж, это еще одна причина разыскать Ольгу и узнать правду о теперь уже моем настоящем имени и об отце.

Борислава я выпил о капли, до последнего воспоминания о вкусе каши, которую он ел утром. Старости дернулся в последний раз и обмяк пустой оболочкой.

Я оттолкнул труп. Течение подхватило его и понесло дальше, к огромным лопастям мельницы, где его перемелет в фарш, а хищные речные обитатели проглотят вместе с костями.

Мощными гребками я устремился на поверхность. Вынырнул, жадно хватая воздух ртом, перестраивая дыхание обратно на легкие. Вокруг царила тишина. Призрак медведя исчез вместе со смертью хозяина. Мои волки сидели на берегу, зализывая раны. Аксинья все еще висела на остатках перил, раскачиваясь над водой.

Я выбрался на берег, отряхиваясь по-собачьи. Пьянящая темная сила бурлила во мне жаждой действий. Взлетев на мостки, я перерезал веревки одним взмахом и подхватил девушку на руки.

— Гриша... — она вцепилась в меня, рыдая и пряча лицо на груди. — Я думала... Думала, ты не придешь...

— Тише, — я погладил ее по волосам, чувствуя, как постепенно отпускает боевое безумие. — Все закончилось. Он мертв и больше не причинит никому вреда. Нам нужно уходить, пока сюда не заявились паладины.

О том, что они могли уловить всплеск витамагии, не стал говорить вслух. К счастью, Аксинья находилась не в том состоянии, чтобы нормально соображать.

Волки, повинуясь моей мысленной команде, растворились в лесу, чтобы уничтожить вероятных сообщников Борислава и приглядеть за нами со стороны. Пора им привыкать к самостоятельной жизни. Они доказали, что у них достаточно сил, чтобы расправиться даже с таким сильным противником, как темный дух леса. А мне следовало побыстрее вернуться в деревню и придумать правдоподобное пояснение моему отсутствию.

Аксинья дрожала, вцепившись в мою мокрую куртку, ее зубы выбивали дробь от пережитого ужаса. Я же чувствовал себя кузнечным мехом, раздутым от чужой силы. Жизнь Борислава, выпитая до дна, бурлила в венах, требуя выхода.

Мы почти дошли до околицы, когда ноздри уловили новый запах. Едкий горький смрад пожарища, смешанный с запахом паленых тряпок и животным страхом. Над крышами, где ютились лачуги бедняков, в небо вгрызалось багровое зарево.

— Там же дом Улиты! — выдохнула Аксинья, проследив за моим взглядом. — Господи, Гриша, они же сожгут их!

Сска!

Внутри полыхнула холодная ярость. Я ведь дал ей шанс. Дал деньги. Велел бежать. Глупая, упрямая девчонка! Неужели решила, что ее «жертва» на площади что-то изменила в гнилых душах этих людей?

Толпа не знает жалости, она знает только вкус крови. Вчера они смотрели, как ее секут, а сегодня решили закончить начатое.

— Иди домой, — я настойчиво подтолкнул Аксинью к калитке ее дома. — Запрись и никому не открывай.

— А ты? — она вцепилась в мой рукав.

— Пойду и объясню стаду, почему нельзя играть с огнем, — процедил, чувствуя, как лицо каменеет, превращаясь в маску убийцы.

Не дожидаясь ответа, я сорвался с места. Мое тело, напитанное звериной мощью, летело над землей, перемахивая через плетни, срезая углы. Звериное зрение выхватывало детали с пугающей четкостью: вот перекошенные злобой лица мужиков, вот камни в мозолистых руках, вот горящая соломенная крыша, готовая обрушиться внутрь.

Улита и ее братья жались к поленнице во дворе. Девчонка прикрывала собой мальчишек, ее лицо, освещенное пляшущими отсветами пожара, было белее мела. Вокруг них, плотным кольцом, сжималась толпа. Бабы визжали, мужики угрюмо матерились, подбадривая друг друга.

— Ведьма! Отравительница!

— В колодец плюнула, тварь! У меня коза сдохла к вечеру!

— Выжечь заразу! Каленой сталью!

Камень, пущенный кем-то из задних рядов, глухо ударился о поленья в вершке от головы младшего брата. Улита вскрикнула, закрывая ребенка руками.

— Побойтесь Единого! — закричала она, срывая голос. — Я не подходила к колодцу! Весь день пластом лежала!

— Врешь, подстилка! Видели тебя!

Я ворвался в круг света, не сбавляя хода. У плетня валялся пастуший кнут с вплетенным свинцовым грузиком на конце. Рука сама потянулась к рукояти, которая легла в ладонь как влитая.

Кнут щелкнул в воздухе, рассекая пространство, и ожег плечи здоровенного детины, который заносил булыжник для броска.

— А-а-а! — взвыл он, роняя камень себе на ногу и хватаясь за спину.

Толпа шарахнулась. Я встал между ними и Улитой, поигрывая кнутом.

— Ну? — произнес таким тоном, что люди невольно отпрянули. — Кто следующий? Кто еще хочет показать свою удаль на беззащитной девчонке и детях?

— Ты… — просипел мужик с подбитым глазом, выступая вперед. — Ты чего, новик? Она же…

— Что она? — перебил я, делая шаг навстречу. Кнут снова взвился в воздух, щелкнув в сантиметре от его носа. Мужик отшатнулся и плюхнулся задом в грязь. — Отравила колодец? Ты видел? Или баба твоя нашептала, которой завидно, что у Улиты кожа гладкая, а у нее рожа как печеное яблоко?

— Григорий, не лезь! — визгливо крикнула тетка в пестром платке. — Она отказалась помогать! Мой Петенька животом маялся, я к ней пришла, а она — ни в какую! Гордая стала! Денег ей, видать, надавали!

Я развернулся к ней, чувствуя, как губы кривятся в презрительной усмешке.

— Отказалась? — я расхохотался, но смех заглох в глотке. — А вы, твари неблагодарные, не забыли, что было вчера? Вы сами сдали ее паладинам! Вы стояли на площади, лузгали семечки и смотрели, как с нее сдирают шкуру за то, что она спасла чужого ребенка! А сегодня требуете помощи? Да у вас совести меньше, чем у шелудивого пса!

Я резко обернулся к Улите. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, полными слез и обожания. Дура.

— А ты! — рявкнул на нее. — Я же велел тебе уходить! Почему еще здесь? Ждала, пока тебя поджарят, как курицу?

— Я… Я не могла собраться так быстро… — пролепетала она. — Ноги не держали…

— Не держали? — я снова повернулся к толпе, вскидывая кнут. — Слышали? Вчера она получила двадцать ударов плетью! Двадцать! Кто из вас, здоровых боровов, встал бы после такого? А вы говорите — к колодцу ходила. Да она с лежанки сползти не могла!

Толпа загудела, заколебалась. Страх перед моей яростью и очевидная логика начали пробиваться сквозь пелену стадного безумия. Но злоба, раз уж она вскипела, требовала выхода.

— Все одно — нагулянная она! — крикнул кто-то из темноты. — Мать ее гулящей была, и эта такая же! Яблоко от яблони! Нет им места среди честных людей!

Я скользнул взглядом по лицам и невольно запнулся.

В тени соседнего дома, стараясь не отсвечивать, замер Прохор, деревенский староста. Тот самый, что продавал мне продукты. Он мял в руках шапку, его глаза бегали, а лоб покрылся испариной. Рядом с ним, подбоченясь, стояла его дородная жена, та самая, что громче всех орала про отраву.

Но не это привлекло мое внимание. Теперь, когда во мне бурлила чужая сила, я видел мир иначе. Я видел нити. Тонкие, пульсирующие нити жизни, связывающие людей. И одна такая нить, слабая, едва заметная, тянулась от Улиты прямо к Прохору.

А еще я чувствовал запах. Запах дара. Того самого, слабого, целительского, который пробудился у девушки. Он исходил и от старосты, только был старым, задавленным страхом и годами притворства.

— Нагулянная, говорите? — я медленно направился к Прохору. Толпа расступалась передо мной, как вода перед носом корабля. — А скажи-ка мне, дядька Прохор, почему ты молчишь? Твоя жена глотку дерет, а ты в теньке прячешься?

— Я… Я ничего… — заблеял мужик, отступая.

— Ничего? — я подошел вплотную. — А ну, дай руку!

Не дожидаясь ответа, схватил его за запястье. Витамагия внутри меня отозвалась на контакт, подтверждая догадку.

— Люди говорят, мать Улиты гулящая, — произнес громко, не выпуская руки старосты и глядя ему прямо в глаза. — А я вот вижу другое. Вижу, что искра Единого, которой отмечена девчонка, досталась ей от отца. От того, кто всю жизнь прячет свой дар в землю, боясь инквизиции. От тебя, Прохор!

Толпа ахнула. Жена старосты поперхнулась воздухом, ее лицо пошло багровыми пятнами.

— Да ты что несешь, окаянный?! — взвизгнула она, бросаясь на меня с кулаками. — Мой Прохор — честный человек! У нас сын растет, наследник! А ты напраслину возводишь на уважаемого мужа!

Я отшвырнул ее руку, даже не глядя, и взглянул на мальчишку лет десяти, который жался к юбке матери. Упитанный, румяный, с наглыми глазками. И абсолютно пустой.

— Наследник? — я усмехнулся. — Эй, Прохор, внимательно посмотри на своего «сына». Ты ведь чувствуешь, да? В нем нет ни капли твоей крови. В нем нет искры.

Прохор побледнел так, что стал похож на мертвеца. Он перевел взгляд с меня на жену, потом на сына. Его губы затряслись.

— Ты… Лукерья… — прошептал он. — Ты же клялась…

— Не слушай его! — заверещала баба не своим голосом. — Это морок! Он колдун!

— Колдун здесь не я, — отрезал я. — А ты, Прохор, трус. Позволил гулящей бабе травить родную дочь. Смотрел, как ее бьют. Ты знал, что она твоя, и молчал. Твоя кровь в ней говорит громче любых слов. У нее твой дар! А ты променял ее на кукушонка!

Староста рухнул на колени прямо в грязь, содрогаясь от беззвучных рыданий. Вся его благополучная жизнь, построенная на лжи, разрушилась в одночасье.

— Уля… — прохрипел он, протягивая руки к девушке, которая все еще стояла у поленницы, прижимая к себе братьев. — Прости… Единый видит, я боялся… Луша грозила, что сдаст меня храмовникам, если признаю…

— И сдала бы! — рявкнула жена, понимая, что терять нечего. — И сейчас сдам! Всех сдам! Он лечит скотину тайком! Руками водит!

— Молчать! — щелкнул кнутом так, что с кончика сорвались искры. — Еще слово, и я забуду, что ты женщина.

Прохор медленно поднялся. В его глазах, всегда бегающих и трусливых, впервые появилось что-то твердое. Он посмотрел на жену с отвращением, словно впервые увидел ее настоящую.

— Убирайся, — тихо сказал он. — В дом иди. Завтра поговорим.

— Да как ты смеешь?! — задохнулась она.

— Убирайся! — заорал Прохор так, что даже я удивился силе его голоса. — И выродка своего забери! Не мой он! Всю жизнь знала и врала!

Баба, поджав губы, попятилась, таща за собой упирающегося мальчишку. Толпа расступалась перед ней, но теперь взгляды были направлены не на Улиту, а на опозоренную семью старосты.

Прохор повернулся к дочери. Он выглядел постаревшим лет на десять, но плечи его расправились.

— Собирайся, дочка, — сказал он глухо. — И вы, пацаны. Нечего нам здесь делать. Уедем на север, в город. Там ремесленники нужны. Деньги у меня припрятаны, хватит на первое время.

Улита всхлипнула и, отпустив братьев, бросилась к отцу на шею. Староста неуклюже обнял ее, гладя по волосам, опаленным жаром пожара.

Я стоял в стороне, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя свинцовую тяжесть. Кнут выпал из руки. Я сделал то, что должен был. Справедливость, пусть кривая и запоздалая, восторжествовала.

Но расслабился я рано, затылком почуяв тяжелый взгляд. Обернувшись, увидел в темноте переулка силуэты всадников. Паладины наблюдали и не вмешивались.

— Красиво выступил, послушник, — Елизар тронул поводья, направляя коня ко мне. — Защитник сирых и убогих. Разоблачитель тайн.

— Не мог терпеть несправедливость, — ответил я, не опуская глаз. — Свет учит нас защищать невинных.

— Свет учит смирению, — парировал Елизар. — А в тебе я вижу гордыню и силу, которой не должно быть у вчерашнего крестьянина. — Подойди, Григорий, — тихо сказал он. — Нам нужно серьезно поговорить.

Я шагнул к нему, чувствуя, как внутри все сжимается. Не от страха — от готовности к бою. Если он сейчас обвинит меня…

— О чем?

Елизар наклонился к моему уху.

— Мы нашли тело Борислава ниже по течению. Мельница его знатно потрепала, но кое-какие следы остались. И, что важнее… — он сделал паузу, от которой у меня по спине пробежал холодок. — Один из его людей выжил. Он стоял в дозоре на другом берегу и видел, как вы упали в воду. А еще видел, как ты вынырнул.

Сска!

Моя рука дернулась к кинжалу, спрятанному под курткой, но Веригор уже был рядом, незаметно блокируя мое движение корпусом.

— Не делай глупостей, мальчик, — прошептал Елизар. — Мы пока не собираемся тебя казнить. Ты спас нам жизнь и не раз. Но теперь ты расскажешь правду. И про старосту, и про Ольгу, и про то, что за демон сидит в твоем теле. Иначе следующий костер в этой деревне будет сложен для тебя.