Николай Вавилов

В СТРАНЕ КРАСНОГО ДЕРЕВА

Когда португальский корабль пять веков тому назад после долгого плавания по Атлантическому океану пристал наконец к какому-то незнакомому берегу, капитан Кабраль подумал, что удалось достичь одного из тех больших островов, которые, по его расчетам, обязательно должны встретиться на пути в Индию. И первое, что отметили мореплаватели, здесь в обилии произрастало знаменитое дорогое красное дерево. Поэтому и землю, к которой пристал корабль в 1500 году, окрестили Бразилией — «страной древесной красной краски».

Прибыв в город Сан-Паулу, Вавилов решил осмотреть заповедник: местные ботаники и зоологи недалеко от города сумели сохранить от натиска цивилизации южноамериканский тропический лес со всей его естественно сложившейся в течение тысячелетий флорой и фауной. Он поразил воображение даже такого много повидавшего путешественника, как Николай Иванович.

Во время дождя казалось, что в лесу нет жизни. Но вот небо очистилось, ослепительно засверкало солнце, и началась невероятная трескотня цикад, зашелестели листья, затрещали сучья, появилось множество колибри — крошечных и очень подвижных птичек, пестрых попугаев, наполнивших чащу своеобразным рокотом, а также необыкновенно ярких райских птиц. Над головой то и дело с гулом проносились огромные жуки величиной с воробья, неслышно пролетали изумительной окраски гигантские, как птицы, перламутрово-пестрые бабочки.

А сколько вдруг появилось обезьян: рыжих, бурых, пятнистых, совсем черных! И все они были небольшого размера, очень подвижные, стремительные, игривые. Слышался рев ягуара — единственного крупного животного, обитающего в этих тропических джунглях.

В лесу — настоящей чащобе — нередко было трудно идти: мешали упавшие и падающие, но еще живые деревья, покрытые растениями-эпифитами, росли папоротники, цвели многочисленные орхидеи — и все растения издавали весьма сильный незнакомый запах. Жить в таком лесу нелегко, думал ученый, поэтому огромные пространства тропических лесов на Земле пока еще мало заселены человеком. Небольшие группы и племена местных индейцев, как он увидел, существовали благодаря охоте и рыбной ловле, питались кукурузой, маниоком, сахарным тростником, рисом. Хозяйство велось самым примитивным образом. А всего жителей в огромной лесной части Бразилии насчитывалось не больше одного миллиона человек.

Изобилие видов и разновидностей растений естественной флоры южноамериканских тропиков изумило Вавилова. Здесь, как нигде, можно было изучать и создавать новые формы растений, изучать их эволюцию и взаимоотношения, вести эффективные генетические и селекционные исследования. Однако для этого требовалась современная научно-техническая база.

Из Сан-Паулу исследователь направился в глубь континента, в сторону Мату-Гросу, и теперь его взору предстали обширные пространства заброшенных кофейных плантаций, урожай на которых не убирали уже несколько лет. В междурядьях выращивали сахарный тростник, хлопчатник, рис, бананы… Еще в конце XVIII века в Бразилию из Африки завезли семена кофейного дерева, говорят, совсем случайно. Но культура эта понравилась и обрела свою вторую родину. «Несравненный бразильский кофе» экспортировали в Европу и Северную Америку — так его было много. Но вот мировой экономический кризис привел к падению цен, и тогда стали уничтожать его запасы. За 1927–1932 годы только в океане затопили около 100 миллионов центнеров кофе. А сколько сожгли? Специально для этого возвели гигантские печи.

Больно было смотреть на «забытые» урожаи, жаль было сил земли, истраченных попусту. А ведь даже по откосам и выемкам у шоссейных дорог, как отмечал ученый, видно было, что красноземные почвы здесь глубоки и плодородны. «Здесь от 1,5 до 2 тыс. мм осадков, возможна неполивная культура риса. В сущности все промышленные тропические и субтропические культуры с успехом могут идти без применения удобрений. Плодовые сады включают буквально весь мир тропического плодоводства: мангустаны, манго, дынное дерево, хлебное дерево в разных видах, всевозможные цитрусовые, пампельмусы, апельсиновые и лимонные рощи. Климат представляет собой идеал для тропической страны».

Немецкий ботаник Хэнэ, заведующий ботаническим отделением Биологического института, предложил Вавилову осмотреть тропический заповедник в сотне километров от Сан-Паулу. Это оказался девственный лес с постоянной термостатной температурой и регулярными дождями каждый день, поэтому в нем было сумрачно, даже темно, и невероятно сыро — «стоячее болото». Ходить по такому лесу опасно из-за множества змей, зверей, насекомых, и для удобства посетителей в разных направлениях проложили приподнятые над землей и покрытые деревянным настилом дорожки. Каждая носила имена известных ученых — Линнея, Ламарка, Жюсье… Шли по ним в дождевиках и с зонтами. Хлынул дождь, и все затихло, голоса смолкли. Блеснуло солнце — и все моментально ожило.

На валежинах густо росли орхидеи и папоротники — эпифиты, мхи, лишайники. На двух тысячах гектаров насчитывалось две тысячи видов высших растений!

Чтобы пробираться по такому лесу, помимо всего прочего надо было надеть еще сетку и перчатки, то есть «упаковать» себя полностью для предохранения от укусов клещей и муравьев, от ядовитого действия листьев. При малейшей неосторожности легко было оступиться, попасть в трясину, увязнуть в ней.

Населяли эти бескрайние джунгли небольшие группы индейцев. Как рассказали Вавилову, они существовали, выращивая на расчищенных местах маниоку, рис, сахарный тростник. Сохранились и такие племена, которые земледелием не занимались, а питались дикорастущими плодами, кореньями, рыбой, птицами, обезьянами. Передвигались здесь люди от селения к селению по рекам и их протокам на первобытных долбленых челнах и лодках.

А неподалеку, в Рио-де-Жанейро, красивом современном городе, раскинувшемся вокруг голубой бухты, Вавилову показали знаменитый тропический ботанический сад. Директор сада доктор Франко предложил провести дегустацию тропических плодов и оценить их вкусовые качества по пятибалльной шкале. Первые места получили ананасы, мангустаны, апельсины.

Исследования, проведенные в Бразилии доктором С. Харландом, специалистом по хлопчатнику, показали, что нигде в мире нет столь благодатных условий для развития хлопководства, как в этой стране. По его подсчетам, до 80 миллионов гектаров бразильских земель могло быть использовано для этих целей. Появилось уже восемь опытных станций, много семеноводческих хозяйств. Ознакомиться с работой их Вавилову тоже было очень интересно, а встреча с самим ученым ждала впереди.

А в Багии — царство какао. Оригинальные деревья: стволы и толстые ветви сплошь увешаны ромбическими плодами разных размеров. Здесь — Институт какао. Директор, как сказали Вавилову, где-то на плантациях, там и ищите. И как же изумлен был Николай Иванович, увидев перед собой Мирона Филипповича Бондаря, русского энтомолога! Он не только изучал здесь культуру какао, но и разрабатывал меры борьбы с болезнями и вредителями деревьев, вел селекцию, фактически был и научным руководителем работ на промышленных плантациях.

Мирон Филиппович провел земляка по всему своему огромному и удивительному тропическому саду, они долго беседовали за чашкой вкусного напитка, получаемого из плодов.

Поутру Вавилов и его спутники сели в гидроплан, который взял курс на Белен. Сотни километров были прорезаны голубыми жилками рек. Наконец внизу засверкало Амазонское море — неоглядное устье Амазонки: 300 километров в ширину!

Авиакомпания, как всегда, заранее уведомила горожан о прибытии пассажиров и о том, что среди них президент Географического общества СССР. И вот перед советским ученым предстала фигура в старинной треугольной шляпе и со шпагой на боку, а рядом еще двое: так приветствовали президента!

После визита к губернатору Николай Иванович получил разрешение «пробраться в долину реки Амазонки». В 600 километрах от Белена Форд вырубал леса и намерен был заложить каучуковые плантации на миллионе гектаров. Строился и город — Фордзония. Японцы тоже получили концессию на берегу реки. Они имели пароход, на котором и помогли Вавилову добраться до нее, а потом проплыть и по рукавам великой реки.

…Из воды там и тут торчали шишковатые морды аллигаторов, а вода реки то резко голубела, то синела, то розовела от окрашенных в разные цвета больших стай рыб. Повсюду склонялись к реке резные ажурные листья пальм, свисали их яркие плоды, собранные в кисти, метелки, зонты… Их здесь насчитывалось до восьмисот видов — настоящее пальмовое царство. Иногда на берегу открывались группы гигантских деревьев какао.

Долина великой реки явно была «пеклом творения». Вторым в мире наряду с Центральной Америкой. И главными селекционерами, тысячи лет отбиравшими самые сладкоплодные формы, являлись… обезьяны. Они постоянно висели на деревьях и лакомились мякотью плодов (пульпой), выбирая и съедая самые вкусные, а семена выбрасывали — рассевали их в окрестностях.

Встречались на берегу под деревьями невероятно больших размеров хижины индейцев и негров — шалаши, крытые листьями пальм. Деревья — американский орех, дающий большие и очень вкусные плоды, на три четверти наполненные несравненным по качеству «перламутровым маслом».

Здесь вообще оказалось чрезвычайно много диких плодовых деревьев — сотни видов. Созревали они в разное время, сменяя друг друга, и являлись в таком естественном виде основной растительной пищей для всего местного населения.

Наконец впереди открылось расчищенное от чащи обширное пространство японской концессии. Неожиданных гостей поначалу встретили настороженно: ученый из СССР? Почему сюда, к нам? Однако рекомендательные письма рассеяли сомнения, успокоили японцев, и они охотно показали все, что им удалось за короткий срок сделать здесь, в бразильских тропиках: аккуратные домики, хорошие дороги, плантации какао, каучукового дерева, ванили, чайных кустов, ананасов, дынного дерева, манго, овощных культур. Этот опыт оказался весьма поучительным.

И вот снова Белен. Прощальный обед. На столе — вареный аллигатор. Как рыбный студень с хрящом. Перемена блюд: жареная желтая обезьяна, затем — красная змея. Это вроде сосисок, но плотнее. На десерт — разнообразные плоды, запивали еду напитком из ореха кола. Все удивительно и непривычно в этой стране!

Через пятнадцать часов полета и долгого «бултыхания» над просторами тропических лесов (попали в бурю) на гидроплане Вавилов достиг острова Тринидада. Здесь его встретил наконец доктор С. Харланд, известный американский хлопковод. Он собрал в оранжереях на острове уникальную мировую коллекцию хлопчатника: два десятка его диких и культурных видов, сотни их разновидностей. Особо ценные формы возникали, как показала практика, в результате скрещивания американских и азиатских видов. Это было для ученого из России своего рода открытием.

По предложению агрономической общественности Николай Иванович сделал доклад об организации и достижениях сельскохозяйственной науки в Советском Союзе. Однако директор Тринидадского агрономического института поспешил закрыть заседание, явно испугавшись того «исключительного интереса и аплодисментов», которыми был встречен рассказ Вавилова. Та же история в Чили, в Сантьяго, где лекция, устроенная по просьбе профессоров и студентов университета, в последний момент была отменена ректором «из-за огромного наплыва желающих попасть на нее».

В Перу и Боливию Николай Иванович прибыл в период цветения картофеля, когда различать сорта бывает особенно легко. Его обследование, проведенное на обширной территории, позволило установить районы наибольшей концентрации сортового разнообразия, обнаружить пять новых, неизвестных дотоле видов этого растения. И это в дополнение к тому, что открыли еще в 1926–1928 годах сотрудники его института прикладной ботаники, — 13 совершенно новых видов картофеля и сотни его разновидностей. А ведь со времен Колумба европейцы использовали лишь один-единственный вид его — солянум туберозум. Какое теперь открывалось поле деятельности для селекционеров!

Южную и Центральную Америку Вавилов не просто объехал — облетел. Расписание рейсов и обслуживание пассажиров в авиакомпании «Аэропоста — Аргентина» были как будто специально придуманы для того, чтобы он мог быстро совершить многотысячекилометровое путешествие. Купив один сквозной билет на все «ожерелье» аэродромов, окаймлявших материк, пассажир имел право выйти из самолета на любом из них, а потом продолжить полет. Самолеты летали не только днем, но и ночью, что показалось Николаю Ивановичу особенно удобным: днем — поля, базары, горы, а ночью — мягкое кресло, дневник, записи, недолгий сон под ровный гул моторов. Такой распорядок соответствовал складу его характера и привычке работать подолгу, оставляя для сна лишь четыре-пять часов в сутки. Поэтому ученый даже быт немного обескуражен, когда услышал вдруг в зале Политехнического музея во время рассказа студентам о ритме обследования стран Южной и Центральной Америки громкий смех. Во время перерыва спросил не удержавшись у Л. П. Бреславец: что он такое «сморозил»?

Просто многим на ум пришло сравнение: английский бриг «Бигль», на котором находился Чарлз Дарвин, изучавший почти сто лет назад живой мир Нового Света, затратил около пяти лет, огибая берега Южной Америки, а он, Вавилов, более протяженный и с большими зигзагами путь проделал за пять месяцев! Да что путь! Ведь и горы, и долины пришлось исходить пешком вдоль и поперек, исследовать окрестности. Но иные времена — иные скорости! А научная истина добывается так же — человеческим гением и упорным трудом. Не иначе.