Новый каменный век. Том I

Глава 11

О том, что стоянка уже близко, сообщал не только тянущийся к небесам дым. Постепенно, чем выше мы поднимались, тем больше я ощущал присутствие человека в этой местности: бросая взгляды на оборванные кусты перезимовавших ягод, на взбученную подстилку из хвои и мелких ветвей, на пролегающие между деревьев тропы. Всё это были мелкие, но отчетливые детали. Иногда на глаза попадались едва заметные силки, мастерски расставленные в определённых местах — перед кустами папоротников, ягодниками, и самое главное…

— Это же лебеда… — прошептал я, плетясь за волокушами с запряжённым Белком.

Изучая древних людей, любой антрополог по своему желанию или нет вынужден изучать многие смежные аспекты. Флора и фауна, окружавшая кроманьонцев и неандертальцев, просто неотделима от них самих. Она служила индикатором, помощником, спасением. Так и я сейчас, подобно истинному кроманьонцу, заметил такой индикатор.

«Лебеда раскидистая очень любит засоленные почвы. А они довольно редки в такой местности. Потому неудивительно, что именно тут расположили силки, — Растительный рацион травоядных крайне скуп на натрий. А ведь он невероятно важен для полноценного функционирования организма. Поэтому у многих животных нет выбора: даже заприметив что-то неладное в окружении, они, скорее всего, решатся на риск, дабы восполнить дефицит. Такая вот дилемма».

А ещё это означало, что недалеко от лагеря есть возможность получить соль. Не самым простым способом, но всё же у этого минерала невероятный спектр применения. А когда мне придётся восполнять всё то, что я съем за время выздоровления, она мне очень понадобится. Как и потом, когда я заработаю себе место у костра. А я его заработаю!

Но я понимал, что до этого ещё очень далеко. И дело не только в ране. Если сейчас середина-конец весны, значит, наступает момент «перехода». Племя пережило зиму, запасы истощились, а животные как раз мигрируют выше, к теплу, к альпийским лугам. Лето для древних людей в такой местности всегда проходит не в низине долины, а далеко наверху. И только осенью, когда животные наберут жирок, когда во влажной долине созреют ягоды и пойдут грибы, племя вновь двинется вниз. Чтобы подготовиться к зиме и вновь вернуться на главную — зимнюю стоянку.

Многие, когда слышат, что первобытные люди были охотниками-собирателями и, соответственно, кочевниками, предполагают, что их жизнь была бесконечной дорогой. Неверно. Дорог у них ещё не было. Скорее тропа, только далеко не прямая, а круговая. Кроманьонец не дурак, зачем ему идти «не знаю куда», чтобы «не знаю что»? Нет. Они были кочевниками, но редко выбирались за пределы понятной им территории. А вот уж тут неискушённый человек вдруг начинает представлять, будто их территория была радиусом десять, двадцать, пятьдесят километров. Ха-ха! Как же! Сотни километров! Ими проходились огромные расстояния вслед за миграцией северных оленей и обратно. Большие загонные охоты. Вылазки на равнине в ритуальной охоте на мегафауну.

Может показаться, что их жизнь была подчинена хаотичным правилам, но всё было как раз наоборот. Они точно знали, зачем и куда идут. И их стоянки были не просто временным лагерем, это были точки — пункты на их пути сквозь естественный жизненный цикл. Зима в предгорьях под защитой пещер; весна — время пробуждения, подготовки, начало охоты на мелкую дичь: косуль, зайцев; лето — время забраться выше, на луга, обильно залитые скупым солнечным светом и дающие пропитание хищникам, травоядным и всеядным; а осень — подготовка, время отправиться в новый путь, собрать силы и энергию для суровой зимы. И каждое племя поколениями искало свой уникальный и эффективный метод сосуществования с этим суровым миром ледникового периода.

— И теперь мне предстоит научиться жить как они, — пробубнил я, тихо глядя, как Ранд вытаскивает далеко впереди зайца из силка. — Научиться всему, что умеют они, — и увидел, как он одним движением сломал зайцу шею и подвесил за лоскут на поясе. — А может, и самому научить их чему-нибудь.

Деревья редели, постепенно влажность ощущалась не так сильно, воздух становился теплее. Мы вновь поднимались всё выше и выше. Но если в прошлый раз мы выбрали весьма крутой, резкий склон, то тут он был очень пологим, до такой степени, что едва ощущалась смена наклона почвы. Но законы долин были неоспоримы: путь вёл нас вверх, туда, где должен был находиться лагерь.

«Интересно, как же он выглядит, — думал я, стараясь сдержать возбуждение. Наверное, мне стоило скорее волноваться о собственной жизни после встречи с отцом и матерью Руша, но я просто не мог не думать о том, что же меня ждёт. — Как они распределяли задачи? Каким образом находились „цеха“? Кто занимался дублением, а кто обрабатывал камень?» На все эти вопросы у меня были теоретические ответы, зачастую подкреплённые вескими доказательствами, но это не меняло того, что всё это всё ещё теории.

Хоть мы всё сильнее удалялись от реки, земля периодами становилась довольно влажной. Тогда мы сворачивали, обходя сомнительные участки. Сейчас было время, когда реки наполнялись, таяли массивы горных снегов и вся эта влага спускалась вниз с гор. Болота также набирали силу и разрастались. И я старательно продолжал выискивать нужное дерево. Хоть шансы уменьшались, но где-нибудь во влажном овраге или низине близ болот я вполне мог его встретить — всё же оно не самое прихотливое растение. Но удача пока всё ещё стояла ко мне спиной, сверкая задницей.

— А что это? — спросил я, когда увидел, как Сови остановился у берёзы и достал каменный нож. На стволе рос довольно большой… гриб, судя по всему, скорее похожий на опухоль, чёрный, бугристый.

— Чёрный гриб, — ответил шаман. В памяти что-то заворочалось, но я никак не мог ухватить эту информацию. — Если высушить, будет хорошо гореть.

— Понял, — кивнул я, делая пометку.

А шаман повернулся ко мне и посмотрел с интересом.

— Как же соколёнок не знает этого? Умеет пользоваться нитью паука, веткой синеягоды, но не знает, как использовать чёрный гриб?

— Я… — тут я внезапно запнулся. Зачем я спросил? Очевидно, что такие базовые, необходимые знания я должен иметь с куда большей вероятностью, чем умение применять травы. — Моя матушка… — начал я, стараясь придать лицу озабоченный вид. Может, свалить всё на удар по башке?

— Сови! — бросил Горм, заметив, что мы остановились.

Шаман махнул рукой, засовывая гриб за пазуху.

— Скажи мне, соколёнок, сколько правды ты сказал, а сколько оставил при себе? — спросил он, зашагав вперёд.

— Мне нечего скрывать, Сови, — серьёзно сказал я.

— Ты говоришь как старик, совсем не по холке, — ответил он не поворачиваясь. — Кто-то может подумать, что ты позволяешь себе больше, чем можешь позволить.

— Я понял, благодарю тебя, — уклонился я от ответа. Это был совет. И я его принял, не мог не принять — ведь он был прав.

Я чужак. Дитя. Соколёнок. Я не должен знать больше, чем взрослые мужчины и женщины. Не больше, чем любой волчонок. Мне нужно более осторожно распоряжаться знаниями. Если они почувствуют угрозу, давление или превосходство — они начнут нападать сильнее. И уже не из неприязни, а из страха.

— Сови, а отец Ранда… как он отреагирует на моё появление? — спросил я прямо. На самом деле я просто таил крохотную надежду, что он окажется более разумным, чем его сын.

— Если не убьёт сразу, то хорошо, — ответил шаман без паузы, без тени сомнений, словно говорил о чём-то будничном.

— Вот как, очень обнадеживающе… — И тут он дёрнулся и резко повернулся ко мне.

— Что ты сказал? — спросил он.

— А? В смысле? — не понял я. — Я сказал…

И тут я осознал, что «обнадеживающе» сказал совсем не на их языке. А на чистейшем русском, мать его!

— Я имел в виду, это даёт шанс, — попытался оправдаться я. — А то слово… как-то наше племя встретилось с племенем…

Так! Каким племенем⁈ Срочно! С которым они точно не встречались, но о котором могут иметь представление!

— Племенем Клыкастой Кошки! — выкрикнул я громче, чем следовало. Естественно, в этом языке не было понятия о видах и слова «кошка», но подходящее слово нашлось — противоположное волку. Похоже, они уже понимали, что поведение и внешний вид кошачьих слишком сильно отличаются от волчьих, чтобы использовать общее слово. — Он научил меня. Несколько слов.

Шаман ничего не сказал. Молча повернулся и пошёл. Не знаю, был ли он удовлетворён ответом или нет, но вот ударить себя пару раз по губам стоило. То, что я говорил на их языке, означало, что я был из какой-то родственной, может и далёкой, группы. Это хотя бы немного, но сближало нас. Если буду говорить на другом языке, ничего хорошего не произойдёт, уж точно.

А ещё я вспомнил, что в этом промежутке верхнего плейстоцена, скорее всего, всё ещё не вымерли саблезубые кошки — гомотерии. Аж вспомнился эпизод, когда я, уже в довольно зрелом возрасте, назвал смилодона саблезубым тигром. Ох и наслушался я тогда. Так вбили в голову, что тигр и смилодон не имеют ничего общего, кроме того, что оба относятся к кошачьим, и что вообще-то правильно будет — саблезубый махайрод, что вовек не забуду. Хотя и тот же гомотерий — довольно дальний родственник смилодонов. Примерно двоюродный брат. Вот и слава богу. Не хотел бы я, чтобы ещё и этот монстр был где-то в этих горах помимо своего «братца». И даже так поводов для расслабления было ненамного больше. Гомотерии всё ещё оставались размером с африканского льва, благо больше предпочитали мегафауну.

Деревья начали сдаваться. Стволы становились ниже, кривее, словно какая-то сила пригибала их к земле, а подлесок и вовсе исчез, открывая путь ледяному дыханию ледника. Я вновь ощутил, в какой эпохе оказался. Пришлось стащить снятые шкуры с волокуш и укутаться. Правда, остальных словно ничего и не беспокоило.

Подъём стал круче. Теперь это был не плавный уклон, а полноценный подъём в гору. Мои ноги, и без того ватные, то и дело проскальзывали на опавшей хвое. К физической усталости добавился «привет» от сотрясения: горизонт качнулся, как палуба корабля в шторм, а деревья начали двоиться. Тошнота подступила к горлу, но рвать было особо нечем, поэтому я сумел подавить позыв.

Рядом послышалось тяжелое дыхание. Белк поравнялся со мной, заглядывая в лицо своими щелочками.

— Как ты, соколёнок? — В его голосе не было жалости, только сухой практический интерес: дойду я сам или стану обузой.

В голове промелькнуло короткое и сочное: «Дерьмово!» На мгновение я даже представил, как пытаюсь объяснить кроманьонцу семантику этого слова, но вовремя прикусил язык. Местные вряд ли оценили бы тонкость выражения исключительного недовольства состоянием через описание продуктов жизнедеятельности. Хотя… они тоже были весьма креативны.

— Плохо, — выдохнул я, стараясь не смотреть под ноги, чтобы не спровоцировать новый приступ головокружения.

— До стоянки ещë немного. Солнце коснется горизонта, мы уже пройдем меж деревьев, — Белк едва заметно кивнул в сторону перевала. — Там станет легче. Терпи.

Интересно, может, у него биполярное расстройство? Отчего такая резкая смена отношения?

«Ага, легче… — скептически подумал я. — Встреча с разъярённым папашей Руша — это именно то облегчение, о котором я мечтал весь день».

Вдруг Горм, шедший впереди, резко остановился. Он замер, как гончая, почуявшая след, и уставился куда-то вбок, сквозь редкие, изломанные ветром сосны. Его ноздри хищно раздулись.

— Поворачиваем, — бросил вождь коротким, не терпящим возражений тоном.

На лице Белка отразилось искреннее недоумение. Ранд тоже затормозил, нахмурившись так, что его брови сошлись в одну линию.

— Что там, Горм? — Сови подошел к вождю.

— Там, — Горм указал рукой в сторону затенённой низины, — мне кажется, я видел «каменное дерево».

Атмосфера мгновенно изменилась. Шаман заметно оживился, в его выцветших глазах вспыхнул фанатичный блеск. Даже Ранд, до этого всем своим видом выражавший презрение к задержкам, начал пристально вглядываться в указанную точку.

— Нет там ничего, — через минуту отрезал Ранд, сплюнув на землю. — Я ходил там прошлой весной. Камни и мох. Пустое место.

Горм медленно покачал головой, не отрывая взгляда от низины.

— Духи не всегда открывают глаза молодым, — спокойно сказал Сови. — Идём, раз нас ведёт воля избранника Белого Волка.

Они только собрались сделать шаг, как Ранд рявкнул:

— Горм! — Ранд шагнул к вождю. — Если мы свернём, то придём на стоянку в темноте.

— Мы идём. Вернёмся мы на сумерках или ночью — не столь важно, — отрезал вождь, уже делая первый шаг в сторону от набитой тропы.

Ранду пришлось нехотя подчиниться. А я подметил, что его покорности хватило ненадолго. Я уж думал, что он притихнет на неделю-другую. Ага, куда там. Но и выступить активнее он не мог — он сейчас ранен и вряд ли управится с Гормом. А прибавить к этому то, что в нашей компании никто не поддерживал его желания занять каменный трон — даже он не стал бы действовать настолько безрассудно.

Я едва передвигал ноги, следуя за ними, и в моей голове, одурманенной болью, бился вопрос:

«Каменное дерево? Что это, черт возьми, такое? Петрофиты? Какое-то особое месторождение кремня?» Ответов в архиве юнца не было, и сам я не мог понять. Это была другая проблема образного мышления — это могло быть что угодно. Но было ясно, что оно имеет отношение к твёрдости камня и… форме? Другим характеристикам дерева? Или просто какой-то вид дерева?

Что бы это ни было, ради этой находки суровый вождь был готов рискнуть безопасностью отряда и нарушить собственный график. А значит, это что-то особенное.

Мы миновали плотную завесу кустарников и оказались на краю естественной чаши. Это была глубокая низменность, с ветреной стороны защищённая колоссальной каменной осыпью, сошедшей с предгорий.

«Рефугиум», — вспыхнул в голове термин. Укрытый от ледяных ветров и напитанный влагой из подземных ключей, этот клочок земли сохранил свой микроклимат. И там, внизу, вопреки законам высокогорья, стояли они. Около десятка стройных, крепких деревьев с характерной серой корой и сложными листьями, которые только-только начинали проклевываться из почек.

— Ясени? — вырвалось у меня.

Так вот что они имели в виду под «каменным деревом». Я лихорадочно начал перебирать в памяти всё, что знал об их характеристиках. Помнил, что это не самое редкое дерево, но не в таких условиях. Он любит тепло, где-нибудь на Апеннинах, безусловно, его наличие было бы оправданно. А вот тут — чистой воды удача. Но в нашем мире возможно и такое. А затем вспомнил разговоры с коллегами, чья направленность была в большей степени про более поздние периоды истории: в мезолите и неолите, в легионах Рима и даже позже ясень считался эталоном. Тяжелый, невероятно упругий, способный гасить отдачу при ударе — идеальный материал для копий.

Но в учебниках по каменному веку всё было иначе. Из-за сурового климата ледника ясеней в этих широтах почти не оставалось. Археологи находили сохранившиеся экземпляры: Шёнингенские копья на территории Германии возрастом в триста тысяч лет, сделанные из пихты, или неандертальское копьё из Лерингена, вытесанное из ели и, вроде, сосны. Мы привыкли думать, что они использовали то, что было под рукой: сосну, ель, можжевельник.

Но сейчас, глядя на Горма, я понял, как глубоко мы заблуждались в своих оценках.

Вождь подошел к ближайшему стволу и, склонив голову, отвесил дереву глубокий, почтительный поклон.

— Что это за дерево, Сови? — шепотом спросил я шамана.

— Каменное дерево, — так же тихо ответил он. — Его древесина не знает усталости, она сильнее камня и послушнее кости. Его посылают великие духи только в самые тяжелые времена. Как дар. Как спасение.

«Значит, даже технологическое преимущество они облекают в сакральную форму», — подумал я. Впрочем, в этом мире любое время — тяжелое.

Горм обернулся к шаману и отдал короткое, резкое распоряжение. Сови, к моему изумлению, не ограничился молитвой. Он извлек из своего тюка аккуратно свернутый рулон бересты и кусок древесного угля.

Я замер, боясь спугнуть момент. В антропологии были известны наскальные схемы, напоминающие планы местности, но то, что я видел сейчас, было настоящей картографией. Сови действовал профессионально: быстрыми, уверенными штрихами он наносил ориентиры. Изгиб реки в долине, характерная кромка леса, линия осыпи, направление от лагеря.

Закончив, Сови бережно свернул бересту и спрятал её за пазуху. Затем он подошел к самому крупному ясеню и воздел руки к серому небу:

— Хвала Белому Волку за этот дар! — его голос окреп, перекрывая свист ветра. — Мы услышали твой голос! Племя клянется использовать эту силу достойно!

Все охотники, включая вечно недовольного Ранда, синхронно склонили головы. В этом жесте не было страха, только глубокое понимание ценности находки. Это дерево даст им отличные копья. Это дерево повысит их шанс пережить следующую зиму.

Я склонил голову вместе с ними. В этот момент я впервые почувствовал себя не просто «соколёнком» или наблюдателем из будущего, а частью маленького, но невероятно упрямого вида, который выживал не вопреки природе, а благодаря тончайшему, почти интимному знанию каждого её секрета.

Мы оставили рефугиум позади. Теперь путь пролегал по открытому склону, где редкие, искривленные деревья больше не могли сдерживать ледяное дыхание гор. Вечерний ветер стал по-настоящему злым. Мне даже пришлось стащить часть шкур с волокуши, чтобы укутаться сильнее. Остальных же ветер словно и не беспокоил вовсе.

Впереди, на широких террасах, начали проступать темные пятна боров. Мы держали курс на самый крупный из них — туда, где над вершинами сосен дрожал сизый дым. За кронами деревьев вздымались скальные гребни, испещренные темными провалами — идеальное место, обещающее защиту и тепло пещер.

Я отметил про себя профессионализм, с которым выбрана стоянка: мощный каменный выступ отсекал господствующие ветры, внизу под боком — лес с его ресурсами, а чуть выше уже начинались альпийские луга, куда скоро отправится набирать жирок дичь, а вместе с ней и племя. Спуск в долину отсюда выглядел крутым, но вполне гостеприимным.

Мы проходили мимо одной из площадок с бором, когда мир вокруг вдруг замер для меня. Я остановился и не мог понять: это правда или уже галлюцинация? Из бора вышел волк. Худой, серый, с опаленными морозом ушами, он остановился на самой границе и внимательно смотрел на меня, не сводя желтых глаз. Я непроизвольно отшатнулся, сердце пропустило удар.

— Не бойся, соколёнок, — не оборачиваясь, бросил Горм. Его голос был странно спокойным.

Сови шагнул вперед, встав плечом к плечу с вождем, и крепко сжал свое копьё. Но Горм поступил иначе: он медленно опустил свое оружие на землю. Его движения были текучими, лишенными малейшего намека на угрозу. Из поясного мешочка он достал темную, пахнущую солью и дымом пластину сушеного мяса.

«Он его прикармливает…?» — промелькнула у меня ошеломительная мысль.

Вождь и шаман начали медленно сокращать дистанцию. Волк стоял неподвижно, лишь кончик его хвоста едва заметно подергивался. Когда между человеком и хищником осталось меньше пары метров, Горм вытянул руку с мясом. Зверь не рычал, не прижимал уши — он просто смотрел.

Но стоило Горму сделать еще один крохотный шаг, как пространство взорвалось. Волк бросился вперед.

Сови тут же сделал выпад копьём. Каменное острие вонзилось в бок хищника, туда, где должны были быть рёбра. Но волк не думал сдаваться: он дёрнулся, ещё сильнее клацнув зубами в сантиметре от ноги вождя, и в ту же секунду каменный нож Горма вошел точно в основание черепа хищника. Раздался резкий хруст — лезвие сломалось, не выдержав нагрузки.

Зверь обмяк.

— Хороший был нож, — произнес вождь.

— Этот — не наш, — Сови опустил копьё и брезгливо коснулся туши носком мокасина. — Этот волк от Чёрного. Злой дух.

«Они реагируют так спокойно… Они только что сражались с волком!» — думал я, широко раскрыв глаза. Я до сих пор не представлял, насколько они приспособлены. Проверить агрессию и лояльность, но при этом быть готовым к атаке. Невероятно…

Горм кивнул Белку:

— Займись им. Догнать нас успеешь.

Белк коротко кивнул и вытащил свёрток с инструментами, наверное, для разделки. Туша весила килограмм восемьдесят, тащить такую — не лучшая идея. Волокуши снова перекочевали ко мне. Но я вообще не расстроился, я даже не думал о них. Перед моими глазами только что разыгралась сцена, за которую любой археолог отдал бы правую руку. Я видел контакт. Неудачный, кровавый, закончившийся смертью, но всё же — контакт человека и волка.

«Это оно, — думал я, переставляя ватные ноги. — Начало одомашнивания. Тот самый переломный момент в истории вида, когда человек перестал видеть в волке только конкурента и попытался сделать его частью жизни. Чёрный Волк, Белый Волк… это не просто тотемы».

До лагеря оставалось всего ничего, но я не мог думать ни о чем, кроме увиденного.

«Самый естественный путь, — думал я, стараясь дышать ровно. — Мы и волки занимали одну и ту же экологическую нишу. Мы оба — стайные хищники. Волки неизбежно крутились вокруг человеческих стоянок, привлеченные запахом жира и обглоданных костей. Для них это была легкая добыча, для людей волки могли служить живой сигнализацией. Ни один саблезубый кот не подкрадется незамеченным, если вокруг лагеря дежурит стая чутких зверей».

Симбиоз строился на жесточайшей селекции. Еду от людей получали только самые лояльные и спокойные особи. Подозрительные оставались голодными на периферии, а агрессивные — вроде того, что только что лежал на тропе — просто уничтожались. Тысячи лет такого отбора, и вот результат: волк превращается в собаку.

Мои мысли прервал протяжный, многоголосый вой. Он доносился из глубины соснового бора, в который мы только что вошли. Это не был вой хищников, от которого стынет кровь — в нем слышались нотки приветствия. Или это всё проблемы с башкой?

— Дом, — коротко бросил Белк, который расправился с тушей за минуты и уже нагнал нас, но уже с мешком из шкуры за спиной.

«Дом — милый дом», — подумал я и сжал кулаки.

Мы миновали плотную стену сосен и вышли на широкую, защищенную скалами площадку. Воздух здесь был пропитан густым запахом хвойного дыма, жареного мяса и шкур. Впереди я увидел фигуры двух охотников, вышедших нам навстречу. В руках один из них держал деревянный факел освещавший тёмный бор.

Один из них сразу приковал мое внимание. Он был чуть ниже Горма, но в его жилистом, словно сплетенном из корней деревьев теле чувствовалась пугающая, концентрированная мощь. Лицо было изрезана морщинами, а сбоку спускалась жёсткая коса перекинутая через другое плечо.

И он сразу подошел к Ранду. Молодой охотник неожиданно тут же ссутулился и опустил голову, пряча взгляд. Всё стало ясно без слов. Это был тот самый отец Ранда. Он даже не взглянул на сына как на вернувшегося героя. Его взгляд впился в Горма.

— Где Руши? — голос Ваки прозвучал низко, с хрипотцой.

Вождь не ответил сразу, словно прикидывая, что сказать. Затем охотник медленно перевел взгляд на меня. Я почувствовал себя косулей перед охотником. Его глаза ощупывали мою одежду, мою повязку на голове, мои трясущиеся от напряжения руки на волокушах.

— А это еще кто такой?