Новый каменный век. Том I

Глава 3

Запах пришел первым, еще до того, как я смог его осознать. Он уже был повсюду. И это было то еще амбре: терпкая вонь звериного жира, сладковатый дух гниющей печенки, едкий дым чадящего костра и поверх всего — медово-трупный, густой запах крови.

Моей? Чужой? Я не знал. Не понимал. Вообще ничего!

И холод. Не осенний озноб, а всепроникающий, лютый мороз, пробирающий до самых костей. Совсем не типичный для начала осени.

«Я в морге, что ли?» — пришла первая мысль. Я четко помнил, что мгновение назад думал, будто все кончено.

Но следом обрушились звуки. Не привычный слуху гул города или тишина кабинета. Это был рев. Низкий, протяжный вой ветра в бескрайней степи, от которого сжимались внутренности. Я лежал на чем-то твердом и холодном.

«Где я? Что происходит?» — пролетали банальные мысли. Я попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, будто примерзшими.

— Хаа-аа…! — вырвался из меня болезненный стон наперебой с хрипом.

Над головой были не светильники аудитории, не больничный потолок, а низкое свинцовое небо, почти касавшееся вершин темных конических шалашей из шкур. Таких шалашей, которые я знал наизусть. Только… по реконструкциям.

— Где… я… — вновь выдавил я, будто кто-то мог ответить.

Попытался приподняться на локтях, и тело отозвалось незнакомой, хрупкой слабостью. Руки, упершиеся в замерзшую землю, были тонкими, жилистыми. Кожа — в ссадинах и синяках, покрытая тонким узором из грязи и чего-то липкого.

Это были не мои руки. Не руки старика.

С трудом повернув голову, я увидел картину, которую до этого знал лишь по аккуратным схемам в учебниках. Тела. Взрослые, могучие тела, вмерзшие в позы последней схватки. Мужчина с копьем в окоченевшей руке. Рядом женщина, прикрывшая собой ребенка. Дальше еще несколько тел. И чудовищные твари — массивные, с косматыми загривками и мощными челюстями.

Гиены.

«Пещерные гиены… — понял я. — Но это же невозможно. Они вымерли больше десяти тысяч лет назад…» — Но мой мозг продолжал анализировать. Произошла битва. Вероятно, нападение на стоянку. Все погибли.

И тут в боку полыхнуло. Я сразу понял, что ранен. Почувствовал, как кровь стекает по бедру, как пульсирует рана. Присмотрелся слезящимися от ветра глазами, прикоснулся дрожащей рукой к боку под шкурами. В нем, чуть ниже ребер, торчал короткий, толстый заостренный обломок кости. Похожий на костяной наконечник дротика. Он вошел глубоко, почти насквозь. В панике ночного боя, в хаосе и неразберихе.

Свой сородич, метнувший наугад? Чужой охотник из враждебной группы? Или я просто оказался на линии броска, пытаясь что-то сделать, схватить, помочь — и получил эту кость в живот?

А пока осматривал себя, понял: я был не охотником. Не воином. Я был мальчишкой. Тринадцать лет от силы. Тело жилистое, но явно куда меньше взрослых. Ладони маленькие, шрамов почти нет.

И в этот момент сознание стало кристально ясным. Я понял.

«Вот это старого занесло…» — всплыло само собой.

Смерть Дмитрия Васильевича Коробова, то бишь моя, и смерть этого юнца слились в одну точку.

«Похоже, я попал в самую негостеприимную эпоху в человеческой истории… — подумал я, прикидывая все, что увидел. — Палеолит… Да что за бред⁈» — Поверить в это я, естественно, не мог. Все казалось каким-то сном. Но ощущения были очень реальны.

Но расстраивал больше всего не сам факт произошедшего, а совершенно, казалось бы, незначительная при общей картине деталь: «Я в теле юнца… Не охотника. Не шамана или вождя… В теле случайной жертвы. Пассивного свидетеля, ставшего печальной статистикой». Вот так и бывает. Не красивая эпическая история, а суровая реальность.

Я попытался вдохнуть. Воздух, чистый и леденящий, вошел в легкие и тут же вырвался обратно хриплым кашлем. Тело слабело. Боль становилась сильнее. А жуткий холод забирался все глубже. Зрение затуманилось алым, но в последних вспышках сознания я видел с мучительной, гипертрофированной четкостью.

Видел иней на ресницах мертвой женщины. Видел, как ветер шевелит каждый волосок на загривке гиены. Видел бескрайнюю, равнодушную тундростепь, уходящую в сизую мглу. И горы скованные ледником, которые казалось светились изнутри из-за закатного солнца. И силуэты… такие похожие… на мамонтов.

На мамонтов.

Ну и бред же…

И тогда на самом краю встретились два страха. Его — дикий, животный ужас перед болью и наступающей тьмой. Мой — тихий, интеллектуальный ужас перед бессмысленностью. И в этой встрече они вдруг оба исчезли, растворившись в странном, леденящем спокойствии.

«Так вот какой ты, — подумал я-мы, глядя в низкое безучастное небо. — Не величественный. Не прекрасный. Просто… единственно возможный…»

Ветер, словно спеша закончить дело, сорвал с моих губ последний клочок теплого пара и умчал его прочь, в сторону тех сизых холмов, где не было ни огней, ни имен, ни вопросов. Только вечная, безгласная стужа плейстоцена.

— Еще не все, — прошипел я, стиснув зубы так, что челюсти свело судорогой. Горло выдохнуло не слово, а хриплый кровавый выкрик. — НЕ ВСЕ!

Это была не мысль профессора. Это был рев раненого зверя, застигнутого в ловушке. Инстинкт, древнее и глубже любого знания, бил током по спинному мозгу, заставляя мускулы сжаться в последнем отчаянном спазме.

— Я не умру. Не здесь. Не сейчас.

Я в панике цеплялся за логику: шанс, уникальный, невозможный шанс увидеть мир, который я изучал всю жизнь. А тело, это юное, истекающее кровью тело, цеплялось просто за жизнь. За тепло. За возможность еще одного вдоха. Две воли слились в одно яростное отрицание конца.

Перевернуться на живот было пыткой. Мир на мгновение поплыл, окрасился в черное с алыми всполохами. Но я оказался лицом к шалашу. Каркас из длинных гибких жердей, воткнутых концами в землю и связанных наверху в пучок, образовывал устойчивый конус. Поверх наброшены шкуры, края придавлены камнями. Из отверстия на вершине валил густой жирный дым.

Оно было в пяти метрах. Пять метров промерзшей земли. Я пополз, отталкиваясь локтями, подтягивая колени, чувствуя, как каждый мускул кричит от натуги, а рана плюется новой порцией теплой слизи под одеждой.

Холод обжигал ладони, но внутри горел огонь отчаяния. Он гнал вперед, сквозь желание отпустить все, обмякнуть и отдаться этой великой равнодушной стуже. Интеллект профессора уже отключился, оставив лишь одну программу: «Достичь источника тепла. Выжить».

Я не помню, как преодолел эти метры. Помню запах дыма, ставший вдруг не враждебным, а манящим. Помню край шкуры у входа, приподнятый, заваленный изнутри снегом. Я вполз под него, протащив свое тело через низкий темный лаз. И рухнул внутрь.

Тепло. Оно обволокло меня, как физическая субстанция, густая и тяжелая после ледяного ветра. Воздух здесь был другим — спертым, насыщенным запахами дыма, древесной смолы, человеческого пота, жира и сушеных трав. В центре, в неглубокой яме, обложенной камнями, тлели угли, отдавая ровным багровым светом. Этого света хватало, чтобы осветить внутреннее пространство.

Жерди каркаса, связанные ремнями из сыромятной кожи. Несколько циновок из коры и тростника на земляном полу. Деревянная чаша, кожаный мех для воды. Простота и совершенная функциональность каждой вещи.

— Ха… ха… — выдыхал я, но судорожный бой сердца перекрывал любой звук.

Я лежал, прижавшись спиной к шкуре стенки, и дрожал. Дрожал не от холода, скорее от шока, от боли, от дикого перепада между адом снаружи и этим внезапным хрупким раем.

Сознание начало плыть. Даже сейчас, на самой грани, я пытался зафиксировать детали: конструкция очага, способ крепления жердей… Но мысленные пальцы скользили, как по льду. Другой поток сознания, более древний, просто тянулся к теплу, жадно впитывал его, как губка.

Тепло и боль боролись во мне, пока сознание не начало отступать к краю черной воды. Я уже почти соскользнул туда, когда глаза уловили слабый блеск в углу. Инстинкт ученого дрогнул, пробиваясь сквозь туман агонии.

— Нужно осмотреть… все, что может быть ресурсом… — прохрипел я.

А вот тело юноши откликнулось не на слова, а на глубокое знание, вшитое в его плоть опытом поколений: в жилище всегда есть запас.

С трудом, через звенящую пустоту в голове, я протащил себя по земляному полу ближе к тому углу, где, прислонившись к жердям, лежала небольшая груда вещей. Несколько заготовок кремня. Связка сушеных грибов на ремешке. Мех с водой. И берестяной сверток, аккуратно перевязанный тонким сухожилием.

Я развязал узел. Внутри лежала темная, почти черная жирная паста. Запах ударил резко и узнаваемо даже сквозь дым: горьковатый, терпкий дух ягеля или чего-то очень близкого, смолистая нота хвои и что-то еще, животное — скорее всего, растопленный костный мозг или жир, служивший основой.

— Мазь, — шепнул я.

Знание пришло не столько из книг, сколько из глубин мышечной памяти этих рук. Я знал, как собирали этот мох в короткое лето, сушили на камнях у костра, толкли в каменной ступе, смешивали с жиром и смолой, чтобы получить эту вязкую, пахнущую лесом и жизнью субстанцию. Антисептик и кровоостанавливающее. Аптечка каменного века.

Я тут же рассудил: природные фенолы в ягеле, смола-антисептик, жирная основа, создающая барьер от инфекции. Но действовал не «я». Действовал «он», у которого в руках оказался единственный шанс.

Следующий шаг был самым страшным. Я посмотрел на торчащий из моего бока обломок кости. Его нужно было вытащить.

— Сейчас, пока шок и адреналин еще не до конца отпустили, пока есть сила.

Промедление — заражение, смерть. Я нашел возле очага кусок довольно чистой, грубо выделанной кожи (вероятно, для чего-то другого, но теперь ей предстояло стать жгутом и тампоном).

Стиснув зубы до хруста, я обхватил ладонью скользкий, липкий наконечник. Боль взорвалась белым огнем, выжигая всё из головы. Я рыкнул — низко, по-звериному — и рванул на себя.

— АА-АРХ!!!

Ощущение было невыразимым. Не столько боль, сколько чувство освобождения, когда инородное тело, разрывавшее плоть, покинуло ее с тихим, ужасным звуком. Из раны хлынула теплая волна. Я судорожно прижал к ней свернутую кожу, давя изо всех сил, чувствуя, как тьма снова подступает к вискам. Минута. Еще минута. Пульсация чуть ослабла.

«Нужно промыть…» — подумал я.

Хотя я не знал, кипятили ли они воду. Скорее всего, нет. Это знание люди обрели куда позже. Но это было лучше, чем ничего. Я аккуратно, последовательно промыл рану водой из кожаного меха, периодически прижимая кожу. Затем дрожащими руками я зачерпнул из бересты густую черную мазь. Она была теплой от близости к очагу.

Запах ягеля ударил в нос, резкий и живой. Я густо, не жалея, заложил мазь глубоко в рану, чувствуя, как жгучая боль отступает перед странным охлаждающим покалыванием. Потом размазал остатки по краям, стараясь покрыть всё.

Закончив, я откинулся на шкуру у стены, обессиленный. Боль теперь была далеким глухим гулом. От мази исходила легкая, почти лекарственная прохлада, смешиваясь с теплом от углей. Руки и одежда из шкур были в крови, но это уже не имело значения.

Я смотрел сквозь полуприкрытые веки на тлеющий очаг. Дым стлался под потолком шалаша, медленно находя путь в отверстие. Тени от жердей каркаса плясали на стенах из шкур. В этой тишине, нарушаемой только потрескиванием углей и моим прерывистым дыханием, два мира окончательно сплавились. Боль ученого от созерцания смерти уступила место тихому изумлению выжившего перед простым фактом: есть рана, есть мазь, есть очаг.

Сознание отступило последним — не в бездну небытия, а в теплую дымную пелену истощения. Я уснул. Под вой ветра в бескрайней степи, под храпение углей в каменном очаге, в смолисто-горьком запахе древней мази, затягивающей рану.

Уснул, чтобы увидеть сны, которых не могло быть ни у Дмитрия Васильевича Коробова, ни у юноши, чье имя я еще не знал.

Но узнаю. Обязательно узнаю.