Новый каменный век. Том I

Глава 13

Шёпот вокруг не утихал. Да какой шёпот — все выражались открыто, не стесняясь того, что я могу услышать. И эти разговоры текли вязкой, недоброй струёй, обволакивая меня тревожным предчувствием. К которому, впрочем, быстро привыкаешь после трёх дней в плейстоцене. Люди, толпившиеся у входа в пещеру и рядом с добротными жилищами из толстых жердей и шкур, не сводили с меня глаз.

— Зачем он здесь? — донёсся до меня обрывок фразы. Голос принадлежал молодому смуглому парню, одному из тех двоих, что стояли чуть в стороне. На вид им было лет по пятнадцать: долговязые, с острыми коленями, но уже по-мужски широкими плечами. — У нас было три сильных охотника. Три мужчины. А теперь вместо них — этот пернатый?

«Пернатый… по аналогии с моим племенем? Умно, ничего не скажешь», — подумал я. Слово, правда, звучало иначе, что-то вроде «мелкой птицы», но «пернатый» звучало в голове лучше.

— Мудрый охотник поступил правильно, — вдруг сухой, надтреснутый голос неожиданно оборвал подростковую браваду. — Племени всегда нужны мужчины. Особенно когда зима забирает лучших.

Я немного повернул голову. Говоривший сидел на плоском камне, опираясь на узловатый посох. На вид ему было около шестидесяти — возраст, кажущийся почти невозможным для верхнего палеолита. В мире, где средняя продолжительность жизни редко переваливала за тридцать, этот человек выглядел ожившим ископаемым. Живой архив, свидетель смены не одного поколения. Его лицо было испещрено такими глубокими морщинами, что они казались долинами на карте альпийского региона.

Старик медленно поднялся, кряхтя и переставляя посох. Он подошёл ко мне, и в его взгляде не было той слепой ненависти, что я видел у Ваки или Иты. Только бесконечное, чуть усталое любопытство.

— Аза, — произнёс он, указывая на свою грудь сухой, как пергамент, ладонью.

Я замер, прокручивая это сочетание звуков в голове. «Аза…» Мой мозг, всё ещё работающий в режиме лингвистического анализатора, лихорадочно искал зацепки. Аза. Корень, созвучный с «началом», с «памятью», с чем-то, что было «до». Постепенно пришло осознание, возник образ: этот человек — сказитель. Местный баюн, по аналогии с историей моей собственной родины, хранитель устной традиции.

В обществе, не знающем письменности, такой старик был очень ценен. Он — живая библиотека, учитель, связующее звено между прошлым и будущим. Если он выжил в этом суровом мире до таких лет, значит, племя оберегало его как высшую ценность. Или в прошлом он был куда более внушительным. И глаза у него цепкие, умные, не тронутые угасанием лет.

Старик протянул руку, помогая мне подняться. Его хватка оказалась на удивление крепкой.

— Аза… — повторил я, пробуя имя на вкус. — Меня зовут…

— Да, — кивнул он, — Живой.

В этот момент к нам подошёл Белк. Он повёл себя неожиданно для времён, когда термина «этикет» не было и в помине: склонил голову в глубоком, почтительном поклоне и негромко произнёс:

— Горм…

Я вскинул брови. Почему «Горм»? Ведь Горм — это… не он. Одно и то же имя? Тоже «Мудрый охотник»? Но там же вроде был акцент на единственном числе, или я что-то не так понял?

Старик весело прищурился и поднёс палец к кончику своего носа, заменяя жест «тише».

— Мудрейший охотник в племени один, — проскрипел он, — и я уже слишком стар, чтобы носить это имя.

В голове щёлкнуло. Система имён! Тело словно само начало подкидывать мне крупицы знаний прежнего владельца — «прошивка» первобытного мозга вступала в симбиоз с моим научным сознанием. Это была гибкая, функциональная система. Имена не были вечными ярлыками — они отражали статус или суть человека в данный момент.

«Горм», вероятно, — это не личное имя, а титул или характеристика, означающая «Мудрый охотник». Когда-то Аза был Гормом, пока не передал это право более сильному и одновременно мудрому. Ранд — «Молодой волк», что может означать претендента на следующего «Горма». При этом Вака — «Сильный охотник», хотя Горм точно говорил, что он второй после Ранда. А это может означать лишь то, что статус или имя ещё не передано. С Белком всё проще: он большой и довольно прямолинейный — «Простой медведь». Они использовали не целые слова, а ключевые слоги-морфемы, собирая из них смысловые конструкции. Удивительно сложная, образная и в то же время логичная система. Креативность этих людей поражала.

— Не стоит тебе говорить с ним, Аза, — Белк покосился в сторону, где скрылась разъярённая Ита. — Если не хочешь испортить отношения с «Умной женщиной».

А тут он использовал не сокращённый вариант — Ита, а два полных слова, из слогов которых было создано имя.

Старик сухо рассмеялся, обнажив стёртые до десен зубы.

— Мне уже давно пора к предкам, малец. Бояться мне нечего, а любопытство — это то немногое, что согревает кровь в такие холода.

Разговор прервала подошедшая женщина. Она была молчалива и хмура. Избегая встречаться со мной взглядом, она протянула мне увесистую охапку выделанных шкур.

— Это тебе, — бросила она коротким, отрывистым звуком.

Она ушла так же быстро, как появилась, оставив меня с тяжестью меха в руках и нарастающим чувством, что этот мир, несмотря на всю свою жестокость, начинает принимать меня в свои объятия. И эти объятия не обязательно доброжелательные, но их наличие — уже какое-то социальное движение.

— В пещеру тебе нельзя. Запомни сразу. Не знаю, как было у тебя, но тут — нет, — Белк качнул головой, и в его голосе не было злобы, лишь констатация факта. — И в жилища никто не пустит тебя, а если будешь упираться, жалеть тоже не будут. Ищи себе место сам.

Я почувствовал, как усталость грузом тянет плечи вниз. Раны пульсировали, а мозг, перегруженный лингвистическим и визуальным анализом, требовал отключки. И даже это мне нужно было добывать! Да дайте мне уже нормально поспать!

Я выдохнул. Не время ныть. Академические яйца в кулак — и за работу!

— Ступай туда, — Аза указал костлявым пальцем на дальний край площадки, где под скальным навесом виднелись груды каменных осколков. — Там разговаривают с камнем. Ветер будет задувать, но скала прикроет от основного потока. И от лишних глаз.

Я кивнул, собираясь поблагодарить старика и поплестись в указанном направлении, но Аза вдруг цепко схватил меня за локоть. Несмотря на дряхлость, его пальцы напомнили мне железные клещи.

«Каким же слабым ощущаешь себя в сравнении с этими людьми, — подумал я. — И не тесно ли мне в свои лучшие годы? Сумел бы я дать такому старику отпор?» — задал я себе вопрос, но тут же ответил: «Нет, вряд ли».

— Помоги ему, Белк. Будь умнее тех, кто не видит дальше носа, — бросил старик Белку.

Это был не приказ, но в голосе прозвучало нечто такое, что заставило рослого парня нахмуриться, но подчиниться.

«Интересно, — отметил я про себя, — какая связь между ними? Уважение к возрасту или нечто большее?» Уважение к возрасту… возможно, но сомнительно. Всё же, каким бы опытом человек ни обладал, молодость этот опыт никогда не ценит, считая, что знает всё лучше. Личные связи? Может быть. Или всё же влияние статуса? Сколько интересных вопросов и так мало ответов.

Мы двинулись через стоянку, и я кожей продолжал чувствовать десятки взглядов. Но, присмотревшись к лицам, к глазам этих людей, я понял: ненависть Ваки не была повсеместной. Большинство смотрело на меня с тем жадным, чуть опасливым любопытством, с которым современный человек из глубинки разглядывал бы негра в деревенском магазинчике. Хотя я вроде не сильно от них отличался. Но учитывая изолированность общин, новое лицо — уже хит.

— Тебе повезло, что Горм вовремя добрался, — буркнул Белк, помогая мне нести охапку тяжёлых шкур. — Ита… у неё нрав как у раненой волчицы. Она вцепилась в своих детей так, как ни одна женщина в племени не вцепится.

Эти слова заставили меня задуматься.

«Странно. Первобытные общины обычно считаются некими „коммунами“, где дети — общие, а материнская привязанность размыта внутри группы. Но Ита… она сражалась за своего сына с яростью, которая была глубоко индивидуальной».

Реакция же Ваки, напротив, укладывалась в мою теорию. Он почти проигнорировал раненого Ранда, но впал в безумство из-за смерти Руши. Для него это была не просто потеря сына — это была утрата «инвестиции». Он потратил годы, передавая Руши свой уникальный опыт, делая из него идеальный инструмент охоты. Его гнев был гневом мастера, чей лучший шедевр разбили вдребезги. Хотя я могу просто ошибаться, и он и впрямь любил Руши больше, чем Ранда, хотя мысль о потере охотника, на которого потрачено огромное количество ресурсов, звучит убедительнее.

— А кто твоя мать, Белк? — спросил я, когда мы подошли к каменным россыпям.

Он остановился и посмотрел на меня как на умалишённого.

— Не помню. Она ушла к предкам, когда духи только послали меня племени. Я был совсем мелким.

— А отец? — не отставал я, наблюдая за реакцией парня. И почему-то не ощущал какой-то особой скорби или неловкости при упоминании матери.

— Отец? — Белк пожал плечами, и в его глазах отразилось искреннее непонимание. — Не знаю. Да и какая разница? Мы все — дети Белого Волка. У меня есть Горм, есть Аза, есть охотники. Этого достаточно.

«Действительно, — подумал я, расстилая шкуры на жёсткой, припорошенной каменной пылью земле. — Границы семьи здесь размыты. Родство — понятие не столько кровное, сколько функциональное. Группа — это единый организм, где роли важнее генеалогических древ. Почти все они здесь так или иначе приходятся друг другу кузенами или братьями».

Ниша в скале оказалась тесной, но сухой. Пока мы с Белком втаптывали шкуры в каменную крошку, стараясь создать хоть какое-то подобие мягкости, из темноты бесшумно вынырнул Сови. В руках он держал две массивные, грубо выдолбленные из дерева миски. От них поднимался густой, одуряюще ароматный пар.

— Ешьте. Силы нужны для завтрашнего дня, — коротко бросил шаман и так же незаметно исчез.

Краткость — сестра таланта. Странно, что он даже духов не упомянул.

Похлёбка была густой: куски жилистого мяса соседствовали с какими-то разваренными, сладковатыми кореньями. Правда, удручало полное отсутствие соли и специй… Это же насколько я привык к ярким, практически неестественным вкусам. Но я ел, обжигаясь, жадно до такой степени, что пальцы белели, сжимая громоздкую миску. И я чувствовал, как жизнь возвращается в тело. Чтобы не провалиться в сон раньше времени, я начал рассматривать пространство вокруг, пока Белк залез внутрь и закладывал щели.

Прямо перед моим носом лежал массивный нуклеус — заготовка, от которой искусными ударами отделяли острые пластины. Рядом валялись отжимники из оленьего рога и тяжёлые каменные отбойники. Техника была безупречной: каждый скол выверен, каждая грань остра как бритва.

— Кто здесь работает? — спросил я, указывая на разбросанные инструменты.

Мне невероятно сильно хотелось узнать побольше, научиться этим древним техникам.

— Зиф, — Белк прихлебывал похлёбку прямо через край, то и дело отвлекаясь от того, чем нужно было заниматься. — Тот коренастый, что помогагал Горму держать Иту. Он почти не говорит, всё время молчит. Но руки у него… Горм говорит, таких рук нет ни у кого в племени.

— Он из ваших? Брат? Отец?

— Нет. Горм нашёл его десять зим назад. Зиф был весь изорван, живого места не осталось. На его стоянку — там, где живут Снежные люди — напал пещерный лев или кто-то ещё похуже. Он один остался.

Я замер с поднятой миской.

— Прямо как я.

Белк покачал головой, и в его глазах блеснул отблеск костра.

— Не совсем. Место, где убили его племя, было в двух днях пути отсюда, у Змеиного ущелья, выходящего на Великую Белую равнину. Зиф прошёл всё это расстояние один. С дырой в боку и сломанной рукой. Я до сих пор не понимаю, как ему это удалось. И, главное, зачем он шёл так далеко.

Два дня пути… Для раненого одиночки в мире, кишащем хищниками, это было сродни трансатлантическому перелёту на бумажном самолётике. Я понимал это как никто другой. Не будь со мной их — я был бы давно мёртв. Подобное требовало запредельной воли к жизни. Или какой-то очень конкретной цели.

— А в племени есть ещё такие, как он? Снежные люди? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал обыденно.

— Были когда-то, — Белк пожал плечами. — Старики говорят, раньше их было много. А теперь… Посмотри на Зифа, посмотри на Арта. У кого-то плечи шире, у кого-то кожа светлее. Теперь уже и не поймёшь, кто Снежный, а кто нет. Мы просто дети Белого Волка.

Я задумчиво вертел в руках костяной отжимник, стараясь выглядеть не слишком «умным». Вот она — живая иллюстрация теории ассимиляции. Неандертальцы не просто «исчезли» под технологическим натиском кроманьонцев. Они растворились. Малые группы, выбитые голодом или хищниками, прибивались к более крупным и успешным общинам «сапиенсов». Гены смешивались, черты размывались. Зиф был ярким представителем своего вида, но его дети — если они у него будут — станут уже полноправными членами этого нового, гибридного человечества. И постепенно доля их генов будет стремиться к тем самым жалким двум процентам.

Хотя я понимал: дело не только в биологии. Эти «Снежные люди» проигрывали в социальной гибкости. Они были слишком привязаны к своим узким нишам, в то время как «Волки» Горма адаптировались, меняли имена, создавали сложные союзы и, кажется, умели мечтать о чём-то большем, чем просто набитый желудок.

— Завтра увидишь его работу в деле, — прервал мои мысли Белк. — Если выживешь, конечно. Ложись, но не закрывай глаза слишком крепко.

Я остался один так внезапно, что аж поёжился. Залез поглубже в нишу, туда, где камень ещё хранил скудное дневное тепло, и начал укутываться в подаренные шкуры. Мех был тяжёлым, пах сушёной травой и старым жиром, но он дарил почти забытое ощущение безопасности. Ветер снаружи недовольно свистел, сталкиваясь с краем скалы, но внутрь прорывались лишь слабые, освежающие потоки.

— Надо обработать рану… — шептал я, но понимал, что не смогу.

У меня будто разом забрали всю силу и мотивацию. Словно кто-то дёрнул рубильник. А ведь это спокойно может стоить мне жизни. И сейчас, в этот миг, кажется, я готов был обменять сон на этот риск.

Я намеренно не стал закрываться с головой, хотя соблазн отгородиться от этого пугающего мира был огромен. Нет, я оставил небольшую щель, чтобы видеть площадку, костры и стену сосен. Если кто-то решит закончить начатое Итой — я должен увидеть это первым. В самом крайнем случае я планировал просто выскочить наружу и начать носиться по стоянке с дикими криками, надеясь на вмешательство Горма или Сови. План так себе, но единственный доступный.

Близость к волкам в лесу и достаточно большое расстояние до основных жилищ заставляли сердце биться чаще. Я был на самой периферии — «в прихожей» этого первобытного дома. Изгой среди своих, чужак среди предков.

«Первый шаг пройден, — думал я, чувствуя, как веки окончательно слипаются. — Если я доживу до рассвета, это станет моей маленькой победой. И как бы ни было страшно, здесь мои шансы на выживание выше, чем в одиночестве. Многократно выше, даже если всё племя тайно захочет меня прикончить».

«Тот, кто живёт». Иронично. Сейчас это звучало не как статус, а как вызов, брошенный самой энтропии этого ледяного мира.

Где-то далеко в лесу взвыл волк. Ему ответил другой, ближе. А затем наступила та самая тишина. Тишина, в которой каждый хруст ветки кажется ударом грома. Грань между сном и реальностью истончилась, превратившись в прозрачную вуаль.

И я видел сон. Нет, это был не сон. Какая-то смесь обрывков памяти, воспалённого сознания и подсознания.

Холодный пот, липнущий к спине, и свист морозного воздуха в легких. Я видел всё: серые сумерки, бесконечная, однообразная равнина и горы, что высились впереди, как зубы гигантского черепа. Наше племя было невелико. Мать прижимала к себе младшего ребенка, её дыхание вырывалось короткими белыми облачками. Отец шёл чуть впереди, постоянно оглядываясь.

Гул. Низкий, утробный рокот, от которого завибрировали камни под ногами. Оползень сошёл внезапно — стена грязи, камней и льда похоронила двоих соплеменников мгновенно, не оставив даже времени на крик. Путь был отрезан. Темнота сгущалась, и мы свернули в обход, к пещере у подножия, надеясь на тепло и защиту. Но там нас уже ждали.

Вспышка страха. Светящиеся глаза гиен в темноте грота. Мы бежали. Отец размахивал факелом, пытаясь отбиться, но эти твари… они не просто нападали. Они гнали нас. Загоняли, как стадо, отрезая пути к бегству и истощая, пока мы не выскочили на ту самую стоянку. Гиены чувствовали, что добыча ускользает, и решились на финальный бросок.

И тогда возник Руши и остальные. Сквозь лихорадочные обрывки сна я увидел его лицо — искаженное азартом и страхом. Он целился. Я понял это только сейчас: копьё охотника не было случайным промахом мимо гиены. В той неразберихе Руши ударил именно в «чужака», в мальчишку, который привел за собой смерть. Это было его предсмертное желание. Его личная месть.

Хруст. Резкий звук ломающегося под ногой бракованного отщепа вырвал меня из кошмара.

Я распахнул глаза. Сон смыло ледяной волной. Перед моей нишей, заслоняя собой тусклый свет угасающих костров, замер тёмный силуэт. Фигура стояла почти вплотную. Из-за контрового света я не видел лица, только общие очертания.

Силуэт медленно наклонился.

— Нет, — выдохнул я, но бежать было некуда.