Новый каменный век. Том I

Глава 12

В тот момент мне очень хотелось притвориться одним из окружающих нас деревьев. Взгляд тёмных глаз Ваки медленно осмотрел меня, анализируя. Он задержался на поясе — на том самом, в который всё ещё были вставлены перья. Но затем он всё же перевёл взгляд на вождя.

«А на Ранда почти не посмотрел. И даже не поинтересовался, что у того с рукой», — размышлял я, стараясь успокоить колотящееся о грудную клетку сердце. У меня не было никакой уверенности, что Горм или Сови сумеют удержать этого человека, если он решит меня убить. «Его кожа темнее, чем у других. Куда ближе к стандартному африканскому оттенку. И его тело тоже. Напоминает телосложение изолированных охотников джунглей».

Я понимал, на что способно такое тело — жилистое, рельефное и довольно компактное в сравнении с Гормом, Белком, да даже с шаманом. Помножить такую конституцию на опыт (который, несомненно, был богатым) — и вот настоящий хищник в человеческом обличье.

А по бокам, между деревьев, начали проглядывать светящиеся глаза волков, отражавшие пламя факела. Они притаились, следили за нами. Ни один не выражал агрессии, но от этого они не становились менее опасными. И, кажется, они реагировали на голос Ваки.

— Ты не ответишь, мудрейший из охотников? — вновь с нажимом спросил темнокожий охотник. Это выражение словно признавало главенство Горма, но одновременно с тем напоминало, что он самый опытный, но уже не самый сильный из охотников.

Другой, второй охотник, держащий факел, молча стоял позади. Я пока не мог предположить, на чьей стороне он окажется в случае конфликта, но он сильно отличался от отца Ранда. Коренастый, широкоплечий, грудь бочковидная. Прослеживались явные признаки более близкого родства с неандертальцами. С учётом очень светлой кожи и рыжих волос сомнений совсем не оставалось. Вряд ли он был родственником Ваки, а значит, теоретически мог тяготеть к стороне Горма.

Наконец, спустя несколько мгновений тягучего молчания, Горм взял слово:

— Твой сын ушёл к предкам, — сказал он без церемоний. Голос оставался твёрд и спокоен. — Белый Волк призвал его в свои угодья. Он более не будет нуждаться в еде, тепле и страдать от боли жизни.

Вака не спешил говорить. Я видел, как сжались его кулаки, как пальцы добела сдавили древко копья. Сови аккуратно сделал шаг вперёд на случай, если Вака решится ударить. Я уже видел эту стойку — такую же, как с волком ранее.

— Мой сын ушёл к предкам? Руши умер? — его губы изогнулись в нервной улыбке, словно такой исход был не просто невозможным, а нереальным в своей концепции. Но уголки губ довольно быстро опустились, а между бровями проступила глубокая морщина. — Ты ушёл с моим сыном на Великую охоту, а вернулся без него и двух других охотников? — я не до конца понял, вопрос ли это, так своеобразна была его интонация.

— Того, что случилось, не изменить. Его тело охладело, дух покинул его на пути к предкам, — вновь сказал Горм, будто стараясь донести, что вовсе не шутит.

Вака резко бросил взгляд на Ранда. Тот тут же дёрнулся, сделал шаг назад.

— Отец… — прошептал он.

— Где Руши⁈ — рявкнул тот с искажённым лицом. — Где твой брат⁈

Горм сделал шаг влево, загораживая Ранда.

— Вака, — твёрдо произнёс он, — он мёртв. Твой сын не справился с Великой охотой, но погиб достойно, с копьём в руках. Как и Кудо, и Худ — они бились с Гиеной как настоящие Волки. — На эти слова он сделал иной акцент: он говорил не о животных, а о духах, о символах, которые несут эти слова.

— Мой сын не справился с Великой охотой⁈ Ты говоришь о моём сыне⁈ О Руши⁈ — ревел Вака. Он сделал полшага назад, и копьё немного сместилось. — Почему же я не вижу на тебе ран⁈ А⁈ Скажи мне, Горм!

Вождь ответил не сразу. Он вновь взял паузу, даже если это могло ещё сильнее распылить Ваку. Он показывал, что всё ещё главный. Ну, или пытался показать. И при этом решал, что нужно сказать, в каком направлении двигаться. Он мог решить проблему с Вакой очень просто — перенаправить его гнев на меня. И это бы сработало, я понимал.

Но он решил идти другой тропой:

— Мы разделились. Кудо, Худ и Руша ушли вперёд. Мы же подоспели слишком поздно. — Он не пытался оправдываться, он сухо констатировал факты. — Когда вышли на равнину, началась буря. Её было необходимо переждать. А когда она закончилась, мы пришли в лагерь и увидели гиен. К тому времени тело Руши уже отдало тепло земле.

— Отец, я пытал… — что-то хотел сказать Ранд.

Но Вака его оборвал:

— Закрой свою пасть, — прорычал он, даже не взглянув на сына. И следом вновь обратился к Горму: — Гиены напали на трёх охотников на равнине? — теперь он говорил тише, но не менее внушительно. — В бурю?

И тут я понял, что настал тот момент, когда Горму придётся рассказать, почему гиены оказались на той стоянке. Я неосознанно сжался всем телом, приготовился к удару. И просто ждал его.

— Гиен привели чужаки. Племя Сокола. Мужчина и женщина с детьми. Они бежали, буря вывела их к пламени. Там они нашли свою смерть и явили смерть твоему сыну, — Горм не пытался ничего смягчить, он говорил как есть — уверенно, жёстко.

Безумный взгляд Ваки вмиг метнулся ко мне. Боковым зрением я увидел, как волки тоже словно по команде нацелились на меня. Послышалось тихое волчье рычание. Внутри всё застыло, похолодело, будто смерть положила мне костяную руку на плечо. Сейчас — всё или ничего.

— И почему он жив? — спросил Вака с таким холодом в голосе, что по спине пробежали мурашки. И спрашивал он не у Горма. Этот вопрос был адресован Ранду.

— Горм не позволил мне… три года… — сбивчиво попытался ответить Ранд.

— Три года⁈ Что ты несёшь⁈

Вака, не дожидаясь никаких ответов, шагнул вбок. Моя нога сама рванула назад, ударилась о волокуши, и я рухнул на них. Волки, словно поняв, что я помечен жертвой, добычей, с немого разрешения Ваки тоже двинулись в унисон. Меня охватил панический, абсолютный ужас перед этим человеком, перед его гневом и силой. И как ни пытался разум взять контроль над телом, я не мог двинуться.

— Я сам убью его! — выплюнул он, собираясь сделать ещё шаг.

— Нет, — жёстко произнёс Горм и выставил руку, преграждая путь охотнику.

— Не смей меня останавливать, — прошипел тот, и его слова сочились гневом, яростью, первобытной болью. — Или я убью и тебя.

— Белый Волк оставил ему жизнь, и ты не вправе её отбирать! — вдруг громко, уверенно произнёс Сови.

Даже Белк выступил вперёд, встав рядом со мной. Вака, словно зверь, метался глазами между нами. Его ноздри раздувались, грудь ходила ходуном. Руки тряслись.

— Вы хотите, чтобы эта тварь жила среди нас? — начал он тихо, но голос становился громче, переходил в крик.

— Среди тех, кто растил Рушу, Хада и Кудо⁈ Он⁈ Тот, кто привёл смерть к нашим детям⁈

— Руша уже не был ребёнком, — сказал Горм. — Как и Хад, и Кудо. Они были мужчинами. Достойными и сильными. И они встретили Белого Волка достойно. И мы отдали ему трёх сильных охотников, ты понимаешь, что это значит? — надавил вождь.

А я тем временем отодвинул пелену липкого страха. Увидел на лице Ваки настоящее страдание. Он нёс тот же характер, тот же огонь, что передал своему сыну. Он желал убить меня всем сердцем. Не унять боль, а отомстить. Пустить кровь тому, кто виновен в смерти его сына.

— Он же не охотник, он ещё дитя, — вклинился Сови. — Соколёнок шёл за отцом, следовал за матерью. Он не нёс беду, а бежал от неё. Страх смерти и дух Гиены гнали его через бурю по Большой равнине, — он говорил мерно, и сам его голос успокаивал. Правда, в данной ситуации это не оказывало достаточного эффекта.

Но я увидел то, чего не видел у Ранда. Вака думал. Он размышлял. Он боролся с яростью. Этот человек не был глупцом — иначе не прожил бы столько лет. И он так же, как Горм, понимал, что я полезен. Просто сам факт моего наличия был полезен.

— Я никогда не прощу тебя, — он посмотрел на Горма, — если ты сейчас же не позволишь оборвать его жизнь. — Он шипел, слюна пенилась на губах.

Но он знал, что Горм не позволит. Это была «легитимизация обиды», если так можно сказать. Он создал казус белли против вождя. И главное, Горм, скорее всего, это понимал. Но даже так сказал: — Мой ответ не изменится. Я не позволю тебе убить его. И каждый, кто попытается, будет отвечать передо мной и племенем.

— Даже если всё племя захочет его смерти? — спросил Вака.

— Не захочет, — сказал Сови вместо вождя.

— Мне явился Белый Волк. Кости сказали своё слово. И волчий вой разлетелся по долине. Волк дал этому соколёнку новое имя. Его зовут Ив — тот, кто живёт. И не тебе вершить его судьбу.

Глаза Ваки всё ещё были налиты кровью, но он не рвался ко мне. Внутренне он уже отступил. Не из-за страха перед вождём или шаманом, даже не из-за Белого Волка. А из-за простого понимания, что Горм прав. Я нужен племени больше, чем Руше нужно отмщение.

— Мне всё чаще кажется, что ты перестал слышать волю Белого Волка, — сказал Вака, глядя на Сови, а затем посмотрел на волков средь крон сосен. — Ты не понимаешь их так, как понимаю я. Так же, как никогда не поймёшь боль отца, что потерял сына. — А в этих словах в первый раз я услышал скорбь. Настоящую, неразбавленную.

Он повернулся спиной к нам, и я увидел, как дрожат его плечи.

— Ранд, идём, — сказал он и добавил, не поворачиваясь: — Племя никогда не примет этого… никогда. Я… не позволю.

— На всё воля духов. Мы не знаем, что они уготовили нам, — сказал Сови.

— Нет. Я знаю. Даже если духи станут передо мной, я сделаю всё, чтобы он никогда не обрёл достойной жизни, которую потерял мой сын.

И с этими словами он пошёл в сторону костра в отдалении. Ранд шёл позади. Он лишь раз обернулся, мазнув по мне взглядом, который не обещал ничего хорошего.

А я наконец-то выдохнул. Я уже прожил одну жизнь, и в ней было всякое. Но такого страха я не испытывал никогда. И надеюсь, что не испытаю более. Очень надеюсь.

— Тебе повезло, — присел на корточки Белк. — Если не умрёшь этой ночью, значит, тебя и впрямь защищает Белый Волк.

— Очень хотелось бы, — ответил я, вставая.

— Идёмте, — сказал Горм. — Зиф, собери всех в пещере. Я буду говорить.

— Да, Горм, — кивнул коренастый мужчина и побежал в сторону стоянки.

— Не заходи в пещеру, — шепнул мне Сови, немного притормозив, когда мы двинулись. — И этой ночью тебе лучше не спать.

— Да, — кивнул я, принимая сказанное.

«И это будет тяжко. Глаза закрываются, тело нуждается в отдыхе из-за ран и перехода, — размышлял я. — Но шанс того, что меня попытаются убить, наиболее высок именно сегодня. Хотя что я могу сделать, если кто-то попытается?» Как бы ни было горько признавать, но отпор я дать не мог. Меня можно было просто закрыть рот и отдать волкам, которые голодны с зимы. И никто не скажет, что меня убили. Мне оставалось полагаться лишь на удачу. И мне очень не нравилось, что я почти ничего не контролирую. Пока не контролирую.

Ну а пока фаза прямого конфликта была преодолена, пришло время наконец-то встретиться со стоянкой, с моим будущим домом, с домом наших предков. И как учёного меня будоражила такая возможность. Нет, не просто будоражила — она мобилизовала последние ресурсы моего тела, дабы я мог впитать всё, что только смогу.

Мы прошли границу из сложенных камней, создававших подобие ограждения. Насыпь была невысокой и, вероятно, служила ограничением стоянки, знаком для волков в лесу, что тут не их территория, что это владения людей. Скорее всего, те из волков, кто переступают её, оказываются убитыми. Более понятливые получают отходы после обработки туш. По крайней мере, это была первая теория относительно этой насыпи. А за ней открывалась сама стоянка.

«Так и устроен естественный отбор и первобытная селекция, — размышлял я. — А через тысячи лет благодаря этому появятся первые собаки — с опущенными ушами, покладистым характером. Хотя вряд ли они уже пришли к более плотному взаимодействию с волками, например к охоте. Всё же дрессировка волка — это даже близко не воспитание собаки. Они звери, дикие звери. Даже если кому-то везло найти достаточно покладистую особь, её воспитание — целый комплекс тренировок и паттернов. Методики вырабатывались тысячи и тысячи лет». Я вспомнил, как моя Леночка постоянно рассказывала мне об процессе одомашнивания, о невероятной связи животных и людей уже на заре человечества. Она была отличным специалистом в зооархеологии и палеодоместикации. И прекрасной женщиной.

В груди у меня защемило. Некоторые раны не затягиваются даже после смерти.

В желании отвлечься от боли душевной я начал жадно рассматривать каждую постройку, каждую деталь на площадке перед пещерой. Но Сови прервал мой осмотр:

— Ив, жди тут. Мы будем говорить с племенем. Никуда не уходи, за насыпь не переступай, — проговорил он, пока Горм шёл в сторону пещеры, точнее — тамбура из дерева и шкур, вероятно сделанного, чтобы не впускать холодный воздух в пещеру при входе. — Белк, ты тоже останься с ним.

— Но… — попытался возразить парень.

— Ты не услышишь там ничего, чего не слышал бы до этого, — оборвал его шаман.

— Хорошо, — смирился он.

А шаман отправился вслед за Гормом. В пещеру уже стекались люди: дети, старики. Они покидали площадку, освобождая мне место для осмотра. С ними я ещё познакомлюсь, а вот осмотреть всё хотелось уже сейчас.

— Жрать хочется, — сказал Белк, словно желая завести разговор, но я, к сожалению, уже его не слышал.

Площадка перед скальным навесом, залитая колыхающимися тенями от большого центрального кострища, напоминала первобытное производство всего и вся под открытым небом. Воздух был насыщен сложной палитрой запахов: едкая сладость тлеющих хвойных веток, острый дух свежевыделанных шкур, тяжёлое, жирное дыхание варящегося костного мозга и где-то под всем этим — тонкая, едва уловимая нотка гниющей плоти с мусорной кучи, устроенной в стороне, на склоне.

Мой взгляд, натренированный годами полевой работы, автоматически раскладывал сцену на функциональные зоны.

Слева, под небольшим козырьком скалы — зона разделки. Земля там была тёмной, почти чёрной от пропитавшей её за месяцы крови и жира. На массивной деревянной плахе, служившей колодой, лежали остатки недавней добычи — рёбра и позвоночник молодой косули, и там же многочисленные инструменты: скребки, ножи и другие. Кости не выбрасывали, а аккуратно складывали в кучу на шкуру — позже их, скорее всего, разобьют для мозга и выварят для жира. Даже само расположение было выбрано с умом — ветер, несущийся по долине со стороны равнины, уносил запах в сторону от площадки.

«Удивительно, что у них в принципе имеется мусорная куча. Насколько известно, кроманьонцы были очень успешны в плане безотходного производства. Использовали всё, что имеется. Таким образом, методом проб и ошибок они и разработали множество техник обработки кости, древесины, шкур», — размышлял я, сопоставляя увиденное с воспоминаниями.

Перед пещерой, видимо, была зона готовки. И не один большой костёр, что главным образом освещал пространство, а целая система очагов. Я насчитал три. Один, побольше, был явно для готовки: над ним на деревянной треноге висел кожаный мешок — вероятно желудок, от которого шёл пар — варилась похлёбка с мясом и, возможно, первыми кореньями. Подвешен он был достаточно высоко, при этом, рядом, на шкуре виднелись камни — скорее всего они использовали комбинированный метод, подогревали снизу огнём и закидывали раскаленные камни. Ох уж эта изобретательность, без гончарного дела. Другой, мелкий и аккуратно сложенный из камня, тлел, сохраняя угли. А рядом с третьим, над которым не было дыма, сидел подросток и что-то внимательно делал с длинной прямой палкой, периодически поднося её к жару, пока его не позвали в пещеру.

«Выпрямление древка копья над углями, — моментально идентифицировал я технологию, описанную в десятках этнографических отчётов. — А это же… рог оленя?» Я увидел то самое приспособление, что в своё время вызывало огромное множество вопросов и теорий. Даже считали, что они были «жезлами начальников». Впрочем, новейшие исследования опровергли эту теорию и сошлись на другой. Поэтичного названия инструмент не получил, в основном его называли «приспособление для правки древков» — зато название отлично описывало сферу применения. Оно представляло собой кость или рог оленя с отверстием и методом рычага воздействовало на дерево. «Естественно, прямых веток в природе не особо много», — с усмешкой подумал я.

Справа же находился, видимо, сушильный и обрабатывающий сектор. На сложных рамах из жердей, связанных, судя по гибкости, сухожилиями, были натянуты шкуры. Не просто брошены, а натянуты с помощью десятков деревянных колышков-растяжек, создавая идеально ровную поверхность для просушки. Между двумя молодыми соснами на высоте двух метров была натянута жильная верёвка, и на неё, как гирлянды, были нанизаны аккуратные ломтики тёмно-красного мяса и целые выпотрошенные рыбины.

«Вяленье — разумный и технологичный метод консервации. Как и копчение. — Я увидел кучку веток с листьями, которые, вероятно, для этого и были сложены. — У них разве что консервации с помощью соли нет. Но это обусловлено трудоёмкостью добычи. Вероятно, вблизи моря имеются и такие технологии». Рядом с этой «гирляндой» на ветке висел пучок полыни — натуральный репеллент для мух. Просто и гениально.

А запахи… Я вдыхал глубже, анализируя. Смола. Где-то варят смолу. Оглядевшись, я заметил в стороне, на самом краю площадки, старую, почерневшую от огня и покрытую изнутри гудроном половинку черепа крупного животного. В нём что-то тёмное и вязкое тихо пузырилось на крошечном огоньке.

«Смолокурня. Клей для наконечников, герметик для сосудов и лекарство. Основа сложных композитных орудий». Меня интересовал сам метод работы со смолой, нежели её наличие. До этого я уже осознавал, что она используется, по составным копьям.

Но больше всего меня поразил порядок — чёткое разграничение «цехов». От места разделки к очагам и к сушильным рамам были протоптаны чёткие тропинки. Зоны не пересекались. Камень для обработки лежал кучей у самого скального выступа, в стороне от проходов. Это был лагерь людей, которые безостановочно улучшали технологическую базу, увеличивая шансы на своё выживание.

«И, как известно, эта неустанная тяга к развитию позволит им пережить неандертальцев, что выживали сотни тысяч лет», — с лёгким благоговением думал я, почти позабыв о ране, о Ваке и Ранде, о пещере, в которой, возможно, решалась моя судьба.

Я невольно взглянул на Белка.

— Чего? — спросил он, нахмурившись.

«В их жилах, в их генах, в самой структуре их мозга, который способен создать эту сложную, упорядоченную стоянку, лежит фундамент всего, что будет потом. Всех соборов, всех симфоний, всех космических кораблей. Их руки, сейчас снимающие шкуру с оленя, по сути те же руки, что будут однажды держать скальпель хирурга или кисть художника». Мысль казалась простой, но в то же самое время объёмной, глубокой. Даже мне, человеку, что в полной мере осознаёт нашу единую принадлежность, нужно было убедить себя в том, что мы ничем не отличаемся друг от друга.

Но восторг учёного тут же был придушен холодным комком страха в желудке, вернувшимся вместе с тошнотой, головокружением, болью в боку, голове, во всём теле. Потому что в этой колыбели царил один-единственный, жестокий и простой закон: быть полезным или быть обузой.

Прошло, наверное, полчаса. Гул из пещеры внезапно стих. Наступила напряжённая тишина, в которой было слышно лишь потрескивание дерева в костре и шум ветра. Белк, не выдержав, отправился за вяленым мясом, висящим правее. Да я и сам был бы очень благодарен за кусок мяса.

И в этой тишине из тамбура, закрывающего пещеру, кто-то вышел.

Это была женщина. Ей на вид было около тридцати, но выглядела она старше — лицо с резкими, сильными скулами, заплетённые в тяжёлые косы волосы цвета воронова крыла, выбивающиеся из-под лёгкого капюшона из шкуры. Но не лицо привлекло внимание.

Это были её глаза. В них горел не гнев, не истерика. В них пылала холодная, абсолютная, хищная ярость. И в её руке, короткой и жилистой, был кремневый нож.

Она не кричала. Она даже не смотрела по сторонам. Её взгляд был пригвождён ко мне. И она бежала. Неуклюже, по-медвежьи, но с чудовищной, неожиданной для её невысокой фигуры скоростью, рассекая пространство площадки.

— Ита! — рявкнул кто-то из пещеры, но было уже поздно.

Мир сузился до этой несущейся на меня фигуры и ножа в её руке. Тело среагировало само. Адреналин выжег всю усталость. Я шагнул навстречу.

«Главное — нож!» — вспыхнула мысль.

Её рука описала короткую дугу, целясь мне в грудь. Я выставил руки и успел поймать её запястье обеими руками, повернувшись боком и с налёта приняв удар всего тела. Нога подогнулась, но я удержался. И мне показалось, что я схватился не за руку, а за дубовый сук.

Но затем она оттолкнулась сильнее, и я всё же потерял равновесие.

Мы рухнули на землю, подняв облако пыли. Я быстро оказался сверху, всем весом прижимая её руку с ножом к земле. Но она не замерла. Всё её тело вздыбилось подо мной, как дикий зверь в капкане. Она выгнулась с нечеловеческой силой, пытаясь перевернуться. Мышцы её плеч, спины, даже пресса, который я чувствовал сквозь шкуры, работали с мощью профессиональной атлетки-тяжеловеса. Это была совсем не женская сила.

Она рычала — низко, по-звериному. Её рука вцепилась мне в волосы, дёргая с такой силой, что в глазах потемнело. Её ноги, невероятно сильные, бились, пытаясь подмять меня под себя или нанести удар. Я всей массой давил на неё, понимая, что проигрываю.

— Хватит, Ита! — это был голос Горма.

Но женщина, казалось, не слышала. Её глаза, полные безумной ненависти, всё ещё были прикованы ко мне. Из её губ вырвалось хриплое: — Мой сын!

И тогда Горм прижал её руку ногой, вырвал нож. А затем наотмашь, не резким ударом, а скорее рывком, сбросил меня с неё. Я прокатился по земле и распластался в пыли. Люди выбегали из пещеры, обступали нас. А я смотрел, как Горм — огромный мужчина — едва удерживает эту женщину.

— Зиф! Арт! — бросил вождь, и двое мужчин тут же подскочили, помогая ему.

Я поднялся, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат ноги и расходится боль по телу, заполняя место после отступающего адреналина. А она, подхваченная мужчинами, пыхтела как зверь. Волосы выбились из косы, но ярость в глазах нисколько не погасла.

Я не винил её. Не мог. Он был её сыном. И я понимал, что меня ждёт. И знал, что нет ничего страшнее гнева родителя, потерявшего своего ребёнка.

А Горм стоял всё на том же месте. Он смотрел вслед женщине и мужчинам. Вслед родителям, потерявшим ребёнка. А затем повернулся ко мне.

— Отныне ты больше не Соколёнок, — сказал он хриплым, уставшим голосом. — Но и не Волк. И может, никогда им не станешь.