Новый каменный век. Том I

Глава 2

Моя рука сама потянулась к краю кафедры, отполированному до блеска поколениями таких же, как те, что сидели сейчас передо мной, студентов. Зал был полон. И это удивляло. Казалось, антропология совсем покрылась пылью и никому уже не интересна. Всюду только и трындят про роботов, программирование, нейросети.

«А эти вроде ничего, глаза сверкают, — подумал я, оглядывая студентов. — Не у всех, конечно. Ну а чего, думал, в сказку попал, Дмитрий Васильевич?»

На первых рядах сидели прилежные, с раскрытыми тетрадями. На галерке — те, кто пришел «послушать деда». Я их всех знал. Их типажи не менялись десятилетиями. Хотя они так упорно требовали, чтобы каждого считали «индивидуальностью». Куда там, уж простите.

Последний слайд — «Венера из Холе-Фельс» — замер на экране. Я выключил проектор. Наступила тишина. Такая бывает только перед тем, как «индивидуальность» начнет вырываться наружу. Особенно в желании переспорить «деда».

«И-итак… — я представил барабанную дробь. — Поехали!»

— Ну вот, коллеги, — начал я, и мой голос, к моему собственному удовлетворению, прозвучал твердо и ясно, без старческого дребезжания, заполнив зал без помощи микрофона. — Мы пробежали по последнему в современной истории ледниковому периоду. Было холодно, сухо и весьма интересно. Антракт для вопросов открыт. Готов поспорить, в головах зреют идеи куда интереснее моих схем, — бросил я «кость».

«Так, кто же будет первым?» — мои глаза блуждали по юным лицам, пока не остановились на одном.

Как я и ожидал, взметнулась рука Сергея Беликова с первого ряда. По нему было видно — не дурак, но слишком в себе уверен. Про таких обычно говорят: умный, но учиться не хочет. Ну ничего, такое мы любим!

— Дмитрий Васильевич, — начал он с театральной паузой, — вот вы все время подчеркиваете их когнитивное равенство с нами. Гипотетически: если вырастить ребенка из палеолита в современной, условно, интеллигентной семье… Он бы освоил высшую математику? Или его нейроструктуры все же были настроены на примитив?

«Примитив», — пронеслось у меня в голове, и тут же где-то внутри зародилась усмешка. — «Я, пожалуй, тоже своего рода примитив».

— Ах, Сергей, — сказал я расслабленно. — Вечный соблазн устроить предку ЕГЭ, ОГЭ и сессию. — Этот вопрос был в «топе» моих любимых. — С биологической точки зрения — никаких препон.

Брови некоторых поползли вверх, заставляя мозг работать. «Нейроконструкты» мы знаем, а «препон» — это вам уже другой конструкт.

— А какие факты? Имеются ли веские доказательства? — настаивал Сергей.

— В нашем мире без доказательств никуда. Да даже с ними не везде пропустят, ха-ха, — посмеялся я и приступил к делу: — Более того, их мозг в среднем был даже больше, чем у современного человека! — Я не стал говорить, что мы тупеем, но оставил этот факт висеть в воздухе. — Так же у них был тот же ген FOXP2, отвечающий за речь, что и у нас.

С другой стороны, меня все еще коробило, когда приходилось сравнивать два вида, которые никогда не были «двумя видами».

— Кроманьонец верхнего плейстоцена с точки зрения когнитивных способностей ничем не уступал нам, — немного усмехнулся я самыми уголками губ. — Примера ради: дети из самых отсталых, изолированных племен, усыновленные в современное общество, успешно осваивают язык, науки и технологии. Их предки десять тысяч лет жили в каменном веке, многие и по сей день, но их мозг без проблем позволял им адаптироваться.

Но Сергей не намеревался сдаваться:

— Но почему каменный век длился десятки тысяч лет? Что мешало им освоить земледелие, животноводство? Создать письменность, металлургию, промышленность?

Так и хотелось сказать: «И швец, и жнец, и на дуде игрец» или «Своя ноша не тянет». Но современные дети куда лучше понимают язык науки.

— Ничего, — пожал я плечами. — А зачем? — спросил я, как руководитель пресс-службы «АвтоВАЗа».

— Ну…

Тут я решил немного помочь:

— Представьте, что вы берете идеальный, мощнейший процессор и ставите на него операционную систему, написанную для распознавания следов на влажной глине и предсказания путей миграции табуна лошадей, бизонов или северных оленей. Он будет работать?

— Эм… Да, — неуверенно ответил Сергей, словно ища подвох.

— Вот именно! — воскликнул я и тут же постарался взять себя в руки. — Он будет работать. Более того, он будет справляться с этой задачей блестяще. Потому что он для этого и создавался, вернее, «настраивался» поколениями.

Я подошел к доске и нарисовал простую схему.

— Вот мозг кроманьонца. Он не пуст. Он уже заполнен до предела. — Я разделил круг на сегменты и начал делать пометки. — Пища. Охота. Лекарства. Времена года. Навигация. Технологии. И прочее.

Так я наглядно показывал, что кроманьонец, да и даже неандерталец, не были столь узколобыми. Их, как правило, представляли мычащими и с дубиной. И мне было необходимо срочно развеять этот миф.

— В его операционной системе записаны: таксономия из двухсот видов растений с пометками «съедобно», «лекарство», «яд» и «волокно для веревки». Повадки и миграционные пути дюжины видов животных. Технология обработки десяти типов камня и кости. Карта местности радиусом в сотни километров с точностью до родника. И главное — сложнейший социальный кодекс из тридцати сородичей, где каждый жест, интонация и взгляд несут смысл. Запустите его в наш мир — и он сойдет с ума от информационного шума. Но в своем мире он — гений.

Я решил не уточнять, что мы в их мире считались бы одним из трех вариантов: «сумасшедший», «бесполезный» или «идиот». Сергей внимательно слушал, а за ним и вся группа.

— Они не были тупее. Они были специализированнее. Их интеллект был идеально отточен для конкретной экологической ниши — жизни охотников-собирателей в эпоху плейстоцена. Земледелие — это не просто «взять и посадить семя». Это сперва идея, что это вообще нужно.

Я сделал паузу, ожидая версий, но если бы продолжил ждать — тут бы и помер. На восьмом десятке это уже не кажется шуткой.

— А зачем? Зачем копать землю и ждать месяцы, когда можно пойти и собрать? Зачем пасти и охранять стадо, которое можно просто загнать в ловушку раз в сезон и вдоволь запастись мясом? — Я решил быстренько свернуть, дабы не рассказывать обо всех методах консервации продуктов в палеолите. — Это кажется нам очевидным только потому, что мы живем по ту сторону «неолитической революции». — А вот это, возможно, пробудит у некоторых интерес. — Для них это был бы нелепый и крайне рискованный проект.

Я сделал паузу, дав мыслям улечься.

— Смена парадигмы происходит не тогда, когда появляется «умный» человек, а когда рушится старый мир. Да и появиться он же не мог из ниоткуда, верно?

Витя с задней парты активно записывал, изображая бурный интерес.

— Когда климат становится стабильнее, когда крупная дичь уходит, когда популяция растет, а ресурсы — нет. Тогда находится тот, кто посмотрит на брошенное зерно, проросшее у стойбища, и задаст себе не вопрос «как?» — его мозг и руки знали «как» уже тысячи лет, — а вопрос «а что, если?..». Вот тут я начал сдвигать уже их парадигму. — И это будет уже другой тип мышления. Мышление не охотника, следующего за природой, а хозяина, пытающегося ее предугадать и подчинить. Но до этого «что, если?» нужно было дожить. И их мозг, их идеальная «операционная система», позволяла им делать это десятки тысяч лет.

Я увидел, как мысль, словно искра, пробежала по рядам. Хорошо. Такое меня устраивает. Преподавать я любил, а для того даже сподобился изучить каверзный язык молодежи. Ну, насколько мог. Ну а кто, если не я?

И тут с самого заднего ряда от Ани Зайцевой, чьи два серебряных кольца в брови, одно в носу и еще одно в губе всегда блестели под люминесцентными лампами, пришел ответный удар. Ну как удар, так — замашка ребенка.

— Простите, Дмитрий Васильевич, но если они были такими адаптированными и успешными, почему у них была чудовищная детская смертность? И жили они, простите, как собаки? Разве это не признак эволюционного провала вида?

Слова «как собаки» повисли в воздухе, резанув мне ухо. В них была вся бездна между их теплым, безопасным миром и тем, о котором я рассказывал. Я почувствовал, как мобилизуется каждая клетка мозга. Такое пренебрежение было не по мне, но я понимал: она не со зла, а по незнанию.

Я прошелся вдоль кафедры, положил ладони на прохладное дерево, ища точные слова.

— «Как собаки»… — повторил я за ней, заставив голос звучать задумчиво, а не осуждающе. — Интересная, хотя и антропоцентричная проекция. Уважаемая Анна, эволюции безразличен комфорт и продолжительность отпуска. Ее единственный KPI — эффективная передача генов. — Я намеренно ввернул это модное словечко, увидел, как оно режет некоторым слух. — Их стратегия была блестящей для своей экологической ниши: выжил до половозрелости — уже эволюционный чемпион, срочно оставляй потомство, пока тебя не придавило веткой или не съел пещерный лев. Те, кто доживал, часто достигали весьма приличного возраста. А те, кто не доживал… они были тем самым жестким, но эффективным фильтром.

Слова гулко отлетали от стен аудитории.

— Жестоко? С нашей гуманистической колокольни — несомненно. С точки зрения стратегии завоевания планеты — гениально. Они не провалились. Они выиграли свою олимпиаду на выживание. И их золотой медалью… стали мы с вами.

Я взглянул на Аню. Она не сдалась, но в ее глазах погас вызов, уступив место работе мысли. Так-то. И тогда зал взорвался. Руки, голоса, вопросы, накладывающиеся друг на друга:

— А они РАЗГОВАРИВАЛИ? Или это были одни гортанные звуки и жесты?

— Зачем они рисовали в абсолютной темноте пещер, куда никто не заглядывал? От нечего делать?

— У них уже были гендерные роли? Мужики — на мамонтов, бабы — у костра с детенышами?

Я отбивался как мог, наслаждаясь этой словесной схваткой. Такие лекции даже во мне зажигали тот самый забытый огонек. Рассказал про подъязычную кость, идентичную нашей. Про то, что без сложного синтаксиса не объяснишь технологию изготовления копьеметалки или лука.

— Они не мычали, — сказал я. — Они, уверен, сплетничали и перемывали кости соседней группе ничуть не меньше вас, — даже умудрялся шутить, но и не забывал уточнять, где именно была шутка. — Не забывайте, что плотность населения была в сотни раз меньше нынешней. Так что, скорее всего, кости они перемывали друг другу с друг другом.

Про пещеры объяснил, что это была не галерея, а сакральное пространство: смесь молельного дома, учебного пособия и социальной сети.

— У них не было времени на скуку. Каждое их действие прежде всего имело практическое предназначение, даже если относилось к сакральным материям или искусству.

Насчет гендера и вовсе не смог сдержать легкой усмешки, развенчивая миф с явным удовольствием:

— Археология знает женские погребения с полным охотничьим набором. А собирательство, между прочим, обеспечивало до семидесяти процентов рациона — это была задача стратегической важности.

И когда шум стал стихать, наступила та самая хрустальная тишина, которую я всегда ждал и немного побаивался. И с последней парты от тихого Ильи Сомова, который за весь семестр, кажется, не произнес ни слова, прозвучал вопрос:

— Дмитрий Васильевич… а они были… счастливее нас?

Весь предыдущий гам, все споры разом испарились. Вопрос повис в густом воздухе аудитории — неподъемный, не по чину нам, ученым, копающимся в костях и артефактах. Он был не про анатомию. Он был про душу. А чем мы, палеоантропологи, измеряем душу? Спектральным анализом охры?

Я откинулся на спинку стула. Старая травма в боку, полученная много лет назад при неловком падении на раскопе в Мальте, ноюще напомнила о себе. Но внутри, поверх физической усталости, возникла странная, почти болезненная ясность.

Я заговорил медленно, подбирая слова не из лекционного запаса, а откуда-то из глубин памяти, где хранились впечатления от тысяч костров в поле, от тишины ночных стойбищ, от ощущения необъятности степи. Из тех времен, когда я и сам, подобно им, был тем еще «идиотом». В хорошем смысле, конечно.

— Счастье… — начал я, и слово прозвучало непривычно громко в наступившей тишине. — Это чувство, которое не оставляет изотопных маркеров в зубной эмали.

Я сделал паузу, встретившись взглядом с Ильей, с Аней, с Сергеем, даже с Витей.

— Но, судя по косвенным признакам… у них было колоссальное, нам почти недоступное чувство принадлежности. Быть не песчинкой в мегаполисе, а неотъемлемой, значимой частью маленькой группы. Где твое выживание в прямом смысле в руках других, а их — в твоих.

И тут будто щелкнул тумблер в голове.

— Не было экзистенциального одиночества. Не было паралича бесконечного выбора. Был ясный враг — холод. Ясная цель — пища. Ясный и узкий круг — свои. В этом есть своя… пугающая для нас, но, возможно, невероятно глубокая гармония. Испытывали ли они благоговение, глядя на Млечный Путь, не засвеченный огнями городов? Безусловно. Знали ли они ежедневный страх голода и насильственной смерти? Без сомнения. Их счастье… было иным. Как и их мир.

Я довольно посмотрел на свои старые механические часы с растянутым ремешком. Время вышло.

— Уф, — сказал я, с некоторым усилием поднимаясь на ноги. — Кажется, мы не просто превышили лимит, а устроили полноценный симпозиум. Спасибо. Вы задали вопросы не мне. Вы задали их тем, чьи следы мы ищем в культурном слое.

Я сделал последнюю паузу, обводя взглядом зал, выхватывая знакомые лица.

— И знаете, что я думаю? Мне кажется, они бы вами гордились.

Это была та точка, что должна была не только оставить след в их памяти, но и в сердце. Как бы сентиментально это ни звучало. Но именно эту цель я преследовал.

Я кивнул и повернулся, чтобы собрать свои потрепанные папки. И тогда зал взорвался. Не просто аплодисментами. Громом, треском, искренней бурей, которая обрушилась на меня сзади. Я не обернулся, только отмахнулся рукой, уже стоя в дверном проеме, — жестом, в котором было и смущение, и самоирония, и глубокая, никому не видимая благодарность.

В коридоре было тихо, прохладно и пахло мастикой для полов. Я шел медленно, прислушиваясь к отзвукам шагов. Двери аудитории распахнулись, выпуская поток молодости, смеха, взволнованных обрывков фраз.

Я же стоял у окна, чувствуя под лбом приятную прохладу стекла. Внизу, в осеннем дворе, они рассыпались яркими, несуразными пятнами: алые, синие, кислотно-желтые куртки. Размашистые жесты, взрывы смеха, споры — их энергия была такой плотной, что, казалось, вот-вот растопит первый хрупкий ледок в лужах. Уголки губ сами потянулись вверх. Они несли теперь в себе мои мысли, выданные им как бы в долг, и в этом был странный, тихий триумф. Единственно возможный для меня.

— Стареешь, Коробов. Размяк, — сказал я сам себе. — Хотя куда уже стареть. Трухлявый пень, ха-ха.

Я вернулся в аудиторию и сел на свой старый скрипучий стул.

«Эх! Хотел бы я… — мысль пришла сама собой, тихая и ясная. Хоть и совершенно бессмысленная, как те мечты перед сном. — Хотел бы я не через слои грунта, не по обломкам костей и спекшемуся углю… а своими глазами. Хотя бы на миг. Увидеть, как тот самый снег скрипит под ногой, обутой в сыромятную кожу. Услышать не реконструкцию, а настоящий звук их голоса. Понять, чем пахнет дым их очага. Узнать, какого на самом деле цвета бывает закат над тундростепью, когда в воздухе нет ни одной частицы нашей цивилизации».

Я вытер глаза тыльной стороной ладони. Попало что-то.

«Интересно, сколько бы я там протянул? В молодости ведь крепкий был, да и дрался хорошо. Неделю?» — и тут же обломал сам себя: — «Куда там! Три дня — красная цена!»

С окончанием этой странной, совсем наивной мысли откуда-то из самой глубины, из-под ребер, пришел резкий, обжигающий укол.

— Аа-ах…!

Я ахнул, судорожно рванув воздух. Перед глазами поплыли темные пульсирующие круги. И тогда жизнь пронеслась перед глазами, хоть я никогда в это не верил. И не как линейная пленка, а как огромная, невероятно подробная карта, которую я сам же, того не ведая, и составлял все эти годы.

Вот он, я — мальчишка с сачком для бабочек на крымском раскопе с отцом, и первый в моей жизни кремневый отщеп. Вот армия, выстрелы, команды. Боксерский ринг мелкого регионального турнира. Университет, лекции, профессора. Вот лицо Лены, еще молодой, смеющейся в золотистой пыли алтайского ветра. Вот поколения студентов — такие же, но другие: в дурацких свитерах девяностых, в косухах двухтысячных. Вот ледяное дыхание Диринг-Юряха, хруст мерзлоты под ногами, от которого сводит скулы. Вот ночная тишина лаборатории, нарушаемая только тихим щелчком микроскопа. Сотни лиц, тысячи находок, бесконечные горизонты — все это спрессовалось в один миг, в один невесомый и невероятно плотный сгусток.

— Ну… хоть лекцию закончил… — выдавил я. — А ведь… не такая плохая у меня была жизнь…

Страха не было. Было лишь всепоглощающее тихое любопытство. И усталость. Такая глубокая, что она сама по себе казалась покоем. Я перестал сопротивляться и позволил векам сомкнуться.

Тишина. Абсолютная.