Новый каменный век. Том I

Глава 16

Сови закончил осмотр раны на моем боку. Его пальцы, сухие и цепкие, словно корни старого дерева, осторожно прощупали края повязки и, не найдя повода для беспокойства, переместились к моей голове.

Теперь он выглядел иначе. Старик сменил вчерашнее одеяние на какое-то ритуальное облачение, и эта метаморфоза заставила меня невольно подобраться. Теперь передо мной стоял не просто Сови — передо мной стоял Шаман, настоящий и важный религиозный деятель. На его плечи давил тяжелый мех волка, украшенный десятками костяшек, которые при каждом движении издавали звонкий костяной шелест. Шею густо усыпали бусы из разноцветных камней.

«А вот и потребитель „медового кремня“ и яшмы», — подумал я, глядя на него.

Особое внимание привлекали его волосы: заплетенные в тугие косы, они были утяжелены затейливыми деревянными дощечками. Тончайшая резьба на них складывалась в узоры и символы, значения которых я не знал. Но самым интересным был его лоб — густо смазанный охрой, он ярко поблескивал на солнце, превращая лицо старика в подобие ритуальной маски. Казалось, под этой чертой его взгляд стал еще более пронзительным, видящим меня насквозь.

Но сколько бы красоты он ни наводил, я понимал: он всего лишь человек. Пусть и весьма умный, и хитрый. И это было моё преимущество. Я не был подвержен его духовному влиянию. Правда, другие, очевидно, были. Хотя тот же Ранд уже ставил под сомнение его авторитет в качестве шамана.

— Уна отлично поработала, — проговорил шаман, едва заметно кивнув своим мыслям. — Пожалуй, даже Ита так не сумела бы.

— Согласен, — отозвался я, чувствуя, как пульсация в виске затихает под его пальцами. — Она знает своё дело.

Сови ухмыльнулся, и в его глазах промелькнул лукавый огонек.

— Наверное, это потому, что соколёнка не жалко. Можно попробовать новые способы, которые Ита запрещает.

Я остолбенел. Холодок пробежал по спине.

— В смысле? Она такое ещё не делала? Она… тренировалась на мне?

Шаман лишь покачал головой, не прекращая осмотра.

— Уна — умная девушка. Она видит то, чего другие не замечают.

«Она действительно умная, — подумал я про себя. — Потрясающе умная для этой эпохи. Окажись она в моем времени, могла бы стать нейрохирургом или выдающимся биологом. Или нет. Ведь талант — это лишь часть успеха».

— Ещё и красивая, — неожиданно добавил Сови.

Я замер, чувствуя, как предательская краска заливает лицо. Старик Коробов, Дмитрий Васильевич, кандидат наук — а краснеет как мальчишка!

«Взять себя в руки! Это же просто гормоны юного тела! — ругнулся я внутренне. — Что за нелепое стеснение?»

Но память услужливо подкинула воспоминание о её прикосновении. У неё действительно были нежные руки. Слишком нежные для девушки из этой эпохи. Даже Ита, при всём её статусе, была мощной, жилистой, явно привыкшей к труду. Но Уна была другой. Не может быть, чтобы она занималась только травничеством; каков бы ни был авторитет Горма, это не повод. Должно было быть что-то ещё.

Я решил зайти издалека, пока старик ощупывал мою голову.

— Разве стоит говорить мне такое, Сови? Уна ведь… она ведь принадлежит Ранду? Или он на неё глаз положил?

Пришлось постараться, чтобы выбрать верное выражение. Хотя с их образным мышлением я, думаю, ещё «наемся» фразеологизмами. Шаман издал сухой смешок.

— Принадлежит? Ни одна женщина здесь никому не принадлежит так, как ты думаешь, Ив. Видел я такие племена, правда, не думал, что Соколы тоже из тех, — посмеялся старик, — Хотя, Ита избрала Ваку единственным самцом, правда он не разделяет её желаний, — вот как, значит она осознанно выбрала одного партнёра, интересно, — Уна сама решает, с кем быть, а с кем нет. А уж что придумал себе Ранд, это уже его дело. Но, не каждой плоти суждено сойтись, — строго добавил он, словно намекая, что спать всем со всеми, тут не разрешается. И причины понятны. — Воля духов иногда бывает жестокой, как и воля человека.

Я мысленно кивнул. Логично. В обществе этого типа часто предполагают промискуитет, хотя я уже видел здесь отчетливые зачатки института семьи. Но это не было «беспорядочным смешением», о котором говорил Льюис Генри Морган. Антропология моего времени давно пришла к мнению, что полных «общих гаремов» никогда не существовало. Везде есть табу, правила и системы родства. И видимо Сови один из тех, кто следит за соблюдением этих правил.

Но я как пришлый, по сути, был самым «лакомым куском» — кровью извне, тогда как остальные здесь наверняка были в той или иной степени родственниками. И потому подтекст я ощущал в полной мере. Он буквально… тыкал меня в определённую сторону.

— Но Ранд и впрямь вряд ли захочет делиться Уной с тобой, да и её не спросит, — теперь уже без смеха сказал шаман, — Волк гордый, добычей делиться — не под стать хищнику. Добычу он привык отбирать, — продолжил Сови. — Но Ита… Ита никогда не позволит Ранду сделать ребёнка с ней.

«Ха, как мы быстро перешли к детям. Ну да, тут понятие „секса“ нераздельно с „рождением детей“. Даже понятия такого нет. Или я его не знал», — размышлял я.

— Почему не позволит? Они близкие… — сложно было подобрать аналог «родственникам», но я сумел: — Общей плоти?

Кажется, шаман сам подводил меня к нужной теме.

— Ита похожа на медведицу, что оберегает своего детёныша, — вздохнул Сови. — Она не видит, что детёныш уже стал настоящим медведем. Но с Уной всё иначе. Она не должна была жить. Её жизнь — подарок и отсрочка. Проклятье, что она несёт, рано или поздно вырвется наружу.

Старик присел рядом на корточки, и его голос стал тише, приобретая ритуальную напевность: — Дух Холодной Пещеры вселился в грудь дитя много зим назад. Этот дух-захватчик разжег внутри костёр, от которого нельзя согреться. Тело пыталось потушить его, кожа горела, а изнутри лилась вода, как капли росы проступают на листьях поутру. И это пламя пожирало её дух. Дыхание Уны было тяжёлым, как у зверя в капкане. Злой дух связал её дыхание невидимыми ремнями, наполнил их липкой темной глиной. Когда она дышала, это звучало как шипение воды об угли или хрип раненого оленя.

Я слушал его, и перед глазами вставала клиническая картина.

— Кашель был попыткой изгнать захватчика, — продолжал Сови. — Тело билось, чтобы вытрясти духа, выбросить куски той чёрной глины. Иногда он выходил… цвета рыжей земли или гнилого мяса. Это были кусочки самого духа.

«Пневмония, — вынес я мгновенный вердикт. — И с характерной „ржавой“ мокротой».

Я знал о ней не понаслышке. В армии на зимнем полигоне и мне довелось встретиться с ней. Тогда долго в госпитале пролежал. И даже при наличии антибиотиков это было тяжело. А в условиях ледникового периода, постоянного холода и сырости пещер — это почти смертный приговор. Шанс, что ребёнок переживёт такое без лекарств, стремился к нулю. Но Уна каким-то образом выжила.

— Ита боится, — негромко произнес Сови, внимательно следя за моей реакцией. — Она верит, что дитя Уны принесет это проклятие в мир. Что злой дух, не сумев забрать мать, затаился в её чреве и ждет.

«Ну-с, какими бы умными они ни были, какой бы эмпирический опыт ни имели, они всё ещё древние люди, ведомые суевериями и неорганизованным анимизмом, — осознал я. — Такое восприятие — стечение факторов и глубоких личных страхов, наложенных на коллективную культуру».

Шаман тяжело выдохнул. В этом вздохе я услышал то, что он не решался сказать вслух: Сови понимал, что Ита заблуждается.

Я же в этот момент подумал об ещё одном факте, который упоминали слишком часто. О страшном факте этой эпохи. Детская смертность в палеолите — суровая жатва, забиравшая до половины всех рожденных в первые пять лет жизни.

«Обезвоживание от банальных желудочно-кишечных инфекций. Та самая пневмония и тяжелые респираторные заболевания. Сепсис от любой царапины, что могла стать смертельной. И это не говоря о травмах, истощении и авитаминозе… — это была суровая статистика. Правда древней жизни. — Если с травмами я пока ничего поделать не смогу, — рассуждал я, — то с остальным… Боже, простая гигиена, кипячение воды и знание определенных особенностей течения болезней могут сократить эту смертность вдвое».

Я мог помочь. Мог спасти десятки детей, которые иначе обречены. Но тут же по затылку ударила ледяная мысль: а имею ли я право? Не нарушит ли моё вмешательство естественный ход событий? Если население племени резко вырастет, хватит ли им дичи в этой долине? Не приведет ли моё «милосердие» к голодной смерти всех через десять лет?

— Ты много думаешь, Живой, — прервал мои мысли Сови, назвав меня полным именем. — У тебя глаза становятся прозрачными, как лед, когда дух улетает далеко. Раз думаешь — значит, будешь жить.

Он поднялся, отряхивая колени от каменной пыли. — Уна — хорошая девушка. Но… необычная. Ита говорит о ней много слов, которые колют как мороз, но всё равно бережёт её по-своему.

Я понимал, о чем он. На этой девушке лежало клеймо «проклятья» — суеверие, что ограждало её от племени. Такая практика не исчезнет даже в моём времени по отношению к определённым людям. Это объясняло её изоляцию, её нежные руки и тот странный интерес, с которым она смотрела на меня. Мы оба были для этого племени «неправильными». И это могло нас сблизить. Ведь она тоже добивается своего законного места. А стать лучшей целительницей — верный путь.

— Ей нелегко, — подтвердил я, глядя вслед уходящему шаману.

— Мало кому здесь легко, соколёнок, — бросил он через плечо.

Он ушел, оставив меня наедине с Зифом, который всё это время продолжал методично оббивать нуклеус, словно мы были лишь назойливыми мухами. Я посмотрел на свои руки. Они были молодыми, сильными, но за ними стоял разум человека, который знал, как победить «злых духов» пневмонии. Осталось решить — стоит ли открывать этот ящик Пандоры.

Но этому миру было всё равно, о чём я думаю и какие решения собираюсь принять. Он жил по своему естественному распорядку, подчиняясь не логике индивида, а ритмам природы. Охотники отправились на разведку. По распространённому мнению, которое кочевало из одного учебника истории в другой, первобытная охота была изнурительным многодневным марафоном. Но это было совсем не так.

«На самом деле, — размышлял я, наблюдая, как фигуры Белка, Ранда и Ваки переступают насыпь, — всё куда прозаичнее».

Исходя из этнографических наблюдений, повседневная охота занимала от двух до восьми часов. Своеобразный «рабочий день» с гибким графиком. Конечно, это не касалось масштабных загонов мигрирующих стад или осенней страды. Но сейчас, в межсезонье, жизнь казалась почти размеренной.

«Уйти поутру и вернуться к полудню с парой зайцев или косулей — весьма комфортно, — усмехнулся я про себя, чувствуя, как солнце начинает припекать макушку. — Если бы ещё на этой „работе“ не было такого высокого риска получить рогом в живот или угодить в лапы к пещерному льву, то вообще золото, а не работа! Престижно, на свежем воздухе, и социальный пакет в виде лучшего куска мяса прилагается».

Пока мужчины были заняты охотой, стоянка превратилась в женское и детское царство. Остались, конечно, и те, кто охранял лагерь, да и старики тоже, но я их пока не видел. Может, спали, а может, обсуждали планы перехода. Стоянка сейчас принадлежала женщинам, за исключением нашего отчуждённого клочка земли. Мне не оставалось ничего, кроме как наблюдать за течением жизни.

Я видел, как несколько женщин отправились вслед за охотниками, только не с копьями, а с корзинами. Вероятно, они занялись тем, что на сухом языке науки называлось «собирательством», а на деле было тяжёлой и нудной рутиной, обеспечивавшей общину большей частью пищи.

Чуть ниже по склону занимались вторичной переработкой продуктов охоты. Три женщины, присев на корточки, обрабатывали шкуры. Это был тяжелый ритм, требовавший выносливости.

— Вж-жих… вж-жих… — скребки из камня вгрызались в мездру.

Они работали широкими движениями от плеча. Тяжёлые шкуры были растянуты и прибиты колышками к земле. Женщины вкладывали вес своего тела в каждый мазок, соскабливая остатки подкожного жира. Работа грязная, липкая, но жизненно важная: плохо очищенная шкура загниет при первой же сырости. Я заметил, как одна из женщин — пожилая, с лицом, похожим на сушеное яблоко — время от времени втирала какую-то кашицу.

«Мозги и печень, — вспомнил я. — Природные эмульгаторы. Жиры, которые сделают кожу мягкой».

Это было знание, добытое тысячами лет проб и ошибок. В центре площадки, у главного костра, царила другая атмосфера. Две девушки занимались «каменным кипячением». Я завороженно наблюдал, как они длинными деревянными щипцами доставали из углей раскаленные докрасна голыши. Один за другим они опускали их в большой кожаный мешок, наполненный водой.

Шш-ш-шух! Пар взрывался белым облаком, и до меня долетал запах наваристого бульона. В мешок летели кости, коренья и сушеное мясо. Камни отдавали свое тепло и тут же заменялись новыми.

«И всё же нужно обязательно добыть соль… — подумал я, вспоминая вкус пустой утренней похлёбки. — И, желательно, специи».

На самом деле я понимал, что это излишества. Особой необходимости в них не было, но я старался оправдать это потребностью в натрии и калии. А специи… многие из них обладали лекарственным эффектом, как тот же можжевельник. Но в этой местности их вряд ли было много.

На верхних террасах шло «проветривание». Это был настоящий парад мехов. Огромные шкуры бизонов, рыжие шкуры лошадей и серые волчьи накидки были развешаны на шестах, как знамена. Дети, вооруженные гибкими прутьями, с азартом колотили по ним, выбивая пыль.

«Гигиена палеолита, — подумал я, прищурившись. — Солнце — лучший антисептик. Ультрафиолет убивает личинок, ветер выветривает запах старого жира».

Сквозь этот лес мехов пробиралась женщина, нагруженная связками сухой травы. Она заносила их внутрь, чтобы обновить подстилки. В воздухе стоял аромат полыни и чабреца — природные репелленты.

Всё выглядело почти идиллично, если не присматриваться к деталям. К тому, как низко склоняются спины женщин, как деформированы суставы на их пальцах, как кашляет старик в тени скалы — натруженно, хрипло, выплевывая частицы той самой «черной глины». Это был мир, где за каждый час тепла приходилось платить износом собственного тела. Даже отдых был функционален: пока руки не заняты скребком, они плетут силки.

Я посмотрел на свои руки — побитые, мозолистые. Они принадлежали ребёнку, но уже были похожи на руки взрослого работяги. Зиф рядом со мной издал короткий, довольный рык — он закончил формировать очередную площадку на нуклеусе.

«Я ведь действительно могу помочь им. Сделать их жизнь лучше. А возможно, и стать чем-то большим…» — наконец я начинал склоняться на одну из сторон извечной дилеммы. И, похоже, я выбрал сторону.

— Зиф, — позвал я.

— Что? — буркнул он, повернувшись.

Уже сейчас можно было сказать, что начинается рассвет ориньякской культуры. Но всё ещё с приставкой «прото», как и этот призматический нуклеус. Зиф уже использовал ударную площадку и даже практиковал отжимную ретушь. Но эффективность была куда меньше по простой причине — одностороннего отщепа. Он следовал от одного края к другому, оббивал так называемый фронт, но обделял вниманием остальную часть.

«По сути, эта технология уже существует, но ещё не вошла в повсеместный обиход. Технологии слишком медленно распространяются, — оправдывал я себя. — Но призматический нуклеус в разы повысит эффективность работы и уменьшит потерю важного ресурса».

Я невольно прошёлся глазами по бесчисленным обломкам камней.

— А что, если… — начал я, но всё ещё не решался.

«Да хватит уже думать! Делай! На стоянке Фумане в этом регионе уже находили пластинки Дюфур! А тут всего лишь форма нуклеуса!» — кричал я сам на себя.

— ЧТО⁈ — уже громче, распаляясь, спросил Зиф.

— … что, если идти обратно к той форме, которой он был? Ту, что ближе к его духу, — я указал на далёкие горы, — к форме горы. И оббивать камень со всех сторон, не обделяя его вниманием.

Зиф нахмурился, словно подумал, что я собираюсь поставить под сомнение его профессиональные навыки. Но затем почесал голову, взглянул на один из подготовленных нуклеусов в форме цилиндра, взял его и поставил перед собой.

Звеньк!

Кусок кремня откололся. И тут же создал новые грани для удара. Зиф посмотрел на меня.

— А теперь просто следовать по… — я очертил пальцем круг. — И тогда постепенно камень опять станет горой.

Неандерталец посмотрел на нуклеус. И следом откололся новый отщеп. Именно в этот момент действительно начала свой рассвет ориньякская культура.

«Надеюсь, я не слишком сильно повлияю на ход истории…» — подумал я, и что-то внутри сжалось.