Новый каменный век. Том I

Глава 14

Сердце сделало кульбит и замерло где-то в районе горла, но, когда силуэт качнулся в сторону, пропуская полоску лунного света, я невольно выдохнул. Страх сменился изумлением.

Передо мной стояла девушка. И, вопреки моим ожиданиям увидеть очередную кряжистую воительницу с челюстью питекантропа, эта гостья была на редкость изящной. В неверном серебристом сиянии луны её лицо казалось почти современным. У неё не было той массивности и грузности, что отличали большинство женщин племени, чей быт состоял из вечного таскания тяжестей и выделки шкур. Черты её лица были нежными, мягкими, почти детскими. Было очевидно: физический труд не являлся её основным ремеслом.

Кожа была смуглой, такого оттенка, который в моем времени назвали бы средиземноморскими. Удивительная генная удача. Тёмные волосы были затейливо заплетены в десятки мелких кос, а глаза — ясные, глубокие — смотрели на меня без тени той враждебности, к которой я уже начал привыкать. В руках она бережно сжимала небольшой кожаный свёрток, какой-то округлый предмет и несколько небольших мехов.

— Горм прислал меня, — негромко произнесла она.

И признаться, к своему стыду, что-то внутри ёкнуло от этого голоса, от её лица. Она же совсем ребёнок! Что ещё за реакция⁈ Тебе сколько лет, Дмитрий Васильевич⁈

Но что бы я там себе ни думал, сердце лишь ускоряло бой. Я был в теле юноши, молодого парня. Гормоны — это не то, что можно контролировать. Главное, что я могу контролировать то, что делаю и говорю. Но я и впрямь давно не испытывал этого чувства… воодушевления? Прилива эмоций?

«Так! Взять себя в руки, — мысленно приказал я. — Это не то, о чём нужно сейчас думать! Об этом вообще даже думать нельзя!»

На смену эмоциям я начал подтягивать холодный аналитический рассудок.

В голове моментально выстроилась логическая цепочка. Ну, конечно. Это Уна. Та самая дочь Горма. И тут же всё сложилось. В ситуации, когда я могу умереть этой ночью, лучше попытаться узнать что-то полезное, пока я жив. Да и днём её бы увидели со мной, и вряд ли это хорошо отразилось бы на её репутации. Всё же она ученица Иты, дочь вождя. А если не помру ночью, то рана может дать о себе знать через день-два, и заняться ей нужно было в кратчайшие сроки.

«Молодец Горм, зрит в корень. Да и Сови, скорее всего, приложил руку: без его поддержки вряд ли бы вождь пошёл на это, — думал я, вспоминая, как тесно они были связаны. Удивительное единство духовной и светской власти. — А значит, я должен дать что-то полезное, крупицу знаний, которой она не обладает. Но и не слишком много, чтобы не показаться бесполезным. К тому моменту, как я исчерпаю свой ботанический архив, мне нужно начать заменять его другими полезностями, и чем больше их будет, тем ценнее буду я сам».

Она опустилась на колени у края моей ниши, и от неё пахло не жиром и гарью, а какими-то терпкими травами и хвоей — естественными спутниками любой травницы. Да и общаться с такой куда приятнее.

— Нужно осмотреть твою рану, — добавила она, разворачивая свёрток.

Её голос звучал спокойно и уверенно, как у человека, который привык, что его слушают. Мне пришлось сделать усилие, чтобы воспринимать её не как ребёнка или подростка, а как взрослого специалиста. В мире, не засорённом информационным шумом, она, сосредоточившись на одном направлении и имея достойного учителя, вполне могла быть специалистом высшего класса. Естественно, только в рамках этой эпохи, экологической ниши и территориальной принадлежности.

Я молча приподнялся на локтях, чувствуя, как лихорадочное напряжение последних часов начинает понемногу отступать под её внимательным взглядом.

— Меня зовут Ив, — начал я, прощупывая её отношение.

— Сови сказал, что у тебя рана в боку и разбита голова. Есть ещё травмы? Какие растения использовал? Как себя чувствуешь сейчас? — не разбрасываясь словами, сухо и чётко задавала она вопросы.

По такому ответу и не скажешь, что она думает. Но прикидывая, вряд ли она думает обо мне лучше, чем остальные. Скорее, даже хуже, она же ученица Иты. И Горм вряд ли смог её убедить, что такой, как я, может обладать уникальными знаниями в растениях. Хотя легенда о матери-травнице должна была звучать убедительно. Будем доказывать на деле.

— Переломов нет, только ушибы по всему телу. Бок пробило копьём, наконечник был костяной. Ещё рана на голове, как знаешь, но кость вроде цела. Голову потрясло, сильно отбили, — отвечал я, стараясь подстроиться под её лаконичность. — Из растений… Я использовал мазь на основе какого-то жира, скорее всего с золой костра, каким-то мхом и, вероятно, другими растениями, точно не знаю.

Изъясняться на эту тему было непросто, но я старательно выискивал подходящие слова и ассоциации. По крайней мере, для важнейших понятий имелись нужные термины.

Одновременно с рассказом я распахивал шкуры, обнажая торс и повязку. А она поставила нечто похожее на… Точно! Это была каменная жировая лампа: в небольшой каменной плошке расположился какой-то жир — рыбный или костный, пока не знал, — а в него был опущен фитиль из того же мха сфагнума. Я замер, наблюдая, как она развязала мешочек с какой-то землёй и выудила оттуда горящий уголёк. Преподнесла ко мху и начала раздувать. Огонёк был маленький, ровный и почти бездымный, давая мягкий свет. Она поставила светильник у своего колена и опасливо оглянулась в сторону жилищ. Но стоянка уже затихла: где-то слышался храп, где-то — стоны первобытной страсти. На площадке не было людей; возможно, у самой насыпи имелись патрули, но я их не видел.

— Я ещё использовал сухой болотный мох для повязки. И… — я замялся не потому, что не было подходящего слова, кроме как «сорная трава», а для нагнетания, акцентирования внимания, — снежный цветок с множеством листьев, как перо птицы, — выдал я.

Со счётом в этом времени было не слишком хорошо: больше десяти-двадцати я сам не знал, тем более — тысяча. Поэтому использовал слово «множество».

— Я его жевал и прикладывал к ране. Так матушка учила, она слышала голос трав.

В её глазах впервые с момента появления мелькнула искра живого интереса, быстро погашенная. Подавила любопытство в угоду делу — ничего, ещё есть время. Она лишь кивнула и развернула свой свёрток из тонко выделанной кожи. Внутри лежали аккуратные пучки трав, связанные волокнами, кусок мягкой светлой бересты, небольшая раковина-черпачок, несколько тонких ремешков и что-то вроде плоской каменной чаши. Запах хвои и терпких трав тут же усилился. Мне до боли хотелось поподробнее рассмотреть все инструменты и средства, но всему своё время, это я понимал.

— Ложись на спину раной ко мне. Руку убери в сторону, чтобы не мешала, — скомандовала она так чётко, что я аж опешил. Но послушно опустился на спину и оттянул руку.

Перед тем как приступить непосредственно к осмотру, она омыла руки какой-то жидкостью из одного из мехов. И это было не просто практическое действие — оно явно несло и духовный посыл. Она закрыла глаза и что-то шептала, тщательно обтирая руки.

«Дезинфицирует? Да не может такого быть… Нет, ну теоретически… Но всё равно!» — не мог поверить я. Но чисто эмпирически такое знание вполне могло быть в наличии. Правда, антропология не имела даже представления, что подобные глубинные знания могли иметься в ту пору. Но учитывая, с какими ранами порой выживали кроманьонцы, невольно поверишь. А теперь мне и верить не нужно было — я это видел своими глазами.

— Что это? — спросил я, махнув на мех. Мне обязательно нужно было узнать, что там за средство и как оно работает.

— Вода Жизни, дар предков ради детей, — прошептала она и посмотрела мне прямо в глаза. Я не оторвал взгляда от этих тёмных колодцев. — Разве ты не должен знать, что это? Или Сови и Горм заблуждаются на твой счёт?

«Какая напористая, невероятно. Решила, значит, в таких обстоятельствах устроить мне проверку? — усмехнулся я про себя. — Ну хорошо! Давай использовать все мощности кроманьонских органов чувств и современный анализ».

— Позволь, — приподнялся я и протянул руку.

Она молча протянула мех. Наши ладони соприкоснулись, и я заметил, что её руки совсем не такие грубые, какими должны были быть. Может быть, она не просто так занимается только травничеством? Могут ли быть ещё причины? Всё позже, сейчас нужно заявить о себе. Я поднёс мех к носу, глубоко вдохнул и ощутил резкий, горький аромат полыни. Уж его было сложно не узнать. Хотя его вполне можно было спутать с пижмой, например. Но наличие этого ингредиента бесспорно было неслучайным. Насколько я помнил из литературы по палеоэтноботанике и общения с адептами истории фармакопеи, в полыни содержатся довольно агрессивные эфирные масла. Названий не помню, но знаю, что в больших дозах они — серьёзные нейротоксины, а вот в малых — отличное антимикробное и противоглистное средство. Также, вроде, неплохое противовоспалительное.

«А ведь это только первый ингредиент, — подумал я, принюхиваясь. — Тут важнее соблюсти этот сложный баланс. Методом проб и ошибок обнаружить ту самую грань, когда свойства раскрываются эффективнее всего». Я понимал, что в подобных вопросах вообще никакой, но я знал свойства трав — а с балансом мне уж помогут. Надеюсь…

— Горькая трава, точно, — прошептал я так, чтобы она могла услышать. Её название описывалось как «горькая белая трава, что тянется к небу на мёртвой земле», весьма образно, и так же собиралось из слогов в более простую форму.

Следующий вздох рассказал мне новую историю, что с трудом пробивалась сквозь резкость полыни: смолистая, почти бальзамическая свежесть хвои.

— Иглы сосны… — добавил я.

Тоже отличное антимикробное. Растения сами научились выделять такие соединения, что-либо убивают микробную флору, либо подавляют её рост. Бактерии, грибки, насекомые — универсальное средство.

И только сквозь весь этот резкий крик запаха я ощутил аромат, к которому так долго тянулся. Тёплый, сухой и вяжущий запах коры ивы. Дерева, что даёт жизнь, и по странному совпадению — так похоже на моё новое имя. Я бы его не узнал, если бы не пробовал когда-то сам. Это было вроде на Хангае, в Монголии, на раскопках. У меня тогда началась лихорадка, а «буханка» как назло сломалась (а ещё говорят…) и выехать мы не могли, да и ближайший город был далеко. Так меня местные малчиды отпаивали… как его там… Хусны хандай. Уж не знаю, склоняется ли, но это был точно он.

— Кора живого дерева, — добавил я и посмотрел на девушку.

Теперь её вид был куда заинтересованнее. Возможно, я упустил какую-то деталь, но основу назвал верную. И вероятно, знание состава доступно далеко не всем. Мне это, правда, не сильно помогало, так как пропорций я даже не представлял. Но маленький шажочек был сделан.

Я видел, как она хочет расспросить меня, завалить вопросами. Но она вновь сумела удержаться. Уж не знаю, что именно её останавливало: гордость, моя личность или общие обстоятельства. Но человек разумный — невероятно любопытное создание, в этом его величайшее преимущество. И рано или поздно она не выдержит.

«Прости, деточка. Но мне нужна твоя помощь. И мне придётся использовать твой пытливый разум ради выживания», — стыдливо подумал я. Наверное, стыдиться мне на самом деле было нечего, но всё же что-то шкрябало на душе.

Девушка молча придвинулась ближе и начала осмотр, почему-то начав с головы. Она приставила лампу поближе, и её пальцы коснулись макушки. Сначала она бегло ощупала мою голову, найдя рассечение. Её прикосновения были твёрдыми, оценивающими и, главное, опытными.

— Мир кружится? Дух рвётся наружу? В глазах едино? — спрашивала она, глядя мне в глаза, следя за реакцией зрачков на огонёк.

— Кружилась. Сейчас меньше. Не тошнит. Вижу нормально, — просто отвечал я, облачая слова в кроманьонскую речь.

— Хорошо. Голова крепкая. Кость не разбита, — заключила она, и в её голосе впервые прозвучало одобрение.

Затем она перешла к ране. Она не стала сдирать мою самодельную повязку, а аккуратно размотала её, положив пропитанный кровью и раневым экссудатом тампон из мха в сторону. Её лицо склонилось над раной. Она внимательно изучала её в свете небольшого пламени. Я даже ощущал её тёплое дыхание на коже и видел, как её взгляд скользит по краям, оценивает цвет тканей, ищет малейшие признаки покраснения или неестественной опухоли. Она слегка наклонилась и, прикрыв глаза, сделала медленный вдох носом, принюхиваясь. Этот жест был настолько же профессиональным, насколько и древним.

«Пытается обнаружить запах гниения? — подумал я и тут же вспомнил, что последствия могут быть куда хуже простого нагноения… — Пусть будет просто нагноение… Хоть бы не фасциит или гангрена…» — вдруг опомнился я. Эта легкомысленность мне от тела, что ли, досталась? В диком желании выжить позабыл, насколько серьёзным всё может быть.

— Ты промывал рану? — спросила она, не отрывая взгляда.

— Да… водой. Но я не знаю… — я не понимал, стоит ли мне уточнять, была ли она чистой или нет. Даже если у неё есть знание об отварах, вряд ли есть понимание о чистоте воды. — Промывал, — кивнул я.

Она покачала головой, и это был жест не осуждения, а констатации ошибки.

— Плохая вода может нести в себе духов зловония и смерти. Для промывания нужен вар из живы или добрая зола костра. Твоя мазь… — она дотронулась до остатков моего состава на коже, растёрла между пальцами, понюхала, — … жир барсука. — И резко посмотрела на меня: — Это не твоя мазь, — нахмурилась она и отстранилась.

Она поняла. Мне не оставалось ничего, кроме как признаться:

— Я нашёл её в жилище. Там… на равнине, — отец ей, скорее всего, всё рассказал.

Она молчала, думала. А я, человек, что прожил целую жизнь, волновался как ребёнок из-за мнения другого ребёнка. И как бы смешно ни звучало, но многое зависело от неё. От Уны. От девушки, что могла годиться мне в правнучки.

«Правнучки?» — подумал я, и эта мысль показалась мне дикой. Неестественной. Чуждой этому телу и самому сознанию. Странно…

— Эта мазь земли, её делает Ита, — тихо произнесла она. — И Ита дала её Ранду.

На этих словах моё сердце пропустило удар.

— Я не знал, — сказал я.

Но если честно, даже если бы знал — всё равно бы её использовал. Я не хотел умирать. Как не хочу и сейчас. Каждой фиброй, каждой клеткой этого тела я желал жить. Желал изучить, увидеть этот новый мир.

— Тебе повезло, — заговорила девушка и посмотрела мне в глаза. — Ита спасла твою жизнь. Цени это.

— Обязательно, — ответил я.

— Что за белый цветок с множеством листьев? — вдруг спросила она, поднося мех и собираясь промыть рану.

— Он растёт всюду. Любит жизнь, никогда не сдаётся. Останавливает кровь, если измельчить и приложить к свежей ране. Но если рана глубокая… — я запнулся, понимая, что сейчас скажу нечто важное, — … его сок заживляет, но если постоянно тревожить рану, он не даст ей сомкнуться изнутри. Нужно, чтобы он действовал внутри, а не снаружи. Его можно настоять на том же жире… — я замолчал, понимая, что уже говорю слишком много.

Уна замерла. Она смотрела не на рану, а на меня. В её глазах шла сложная, быстрая работа.

— Я хочу увидеть его, — прямо сказала она. — Если он помог тебе, поможет и племени.

— Покажу, обязательно, — ответил я. — И ещё… много других растений. Матушка научила меня слышать их.

— Я тоже их слышу, — тихо сказала Уна. — Но я не верю тебе.

— Понимаю.

— Никто не верит.

— Знаю. Другого я не ожидал.

— Если Горм и Сови не ошиблись в тебе, — её руки остановились, — научи меня тому, чего не знает даже Ита. А если ты солгал, тебе не жить.

Она произнесла эти слова с невероятным холодом, с ледяной маской, которую ей было не так уж просто надеть.

— Я не прошу тебя поверить мне. Но если ты… поможешь мне, я помогу тебе. Я не так хорош, как мать, но знаю много. И расскажу тебе всё.

Она замолчала и вернулась к ране. Надеюсь, она сделает верные выводы. Нет, она точно их сделает. Она умна, это видно сразу.

«Моя жизнь зависит от молодой девушки. Как же ты докатился до такого, Коробов?» — усмехнулся я про себя. Но ответа на вопрос, естественно, не требовалось.

С тем как она промывала рану, постепенно отступала боль, сменяясь ощущением прохлады и стянутости. Затем она взяла из свёртка небольшую берестяную коробочку (ну как, нечто похожее). Внутри была густая тёмная мазь, пахнущая дымом, дёгтем и чем-то горьким.

— Жир барсука, смола сосны, толчёный уголь и пепел коры дуба, — коротко пояснила она, набирая мазь на палец. — Это не даст духу гнили поселиться внутри.

Но самое интересное было впереди. Она взяла один из тонких, почти прозрачных ремешков из своего свёртка. Это была не кожа, а что-то вроде плёнки из очищенного кишечника животного. Ловкими движениями она обмазала этот ремешок мазью по всей длине.

— Что ты делаешь? — не удержался я.

— Дух раны должен дышать и изливать лишнее наружу, — ответила она как самоочевидную истину. — Если закрыть оба входа, внутри начнёт копиться боль и смерть.

Она аккуратно, с помощью гладкой палочки, начала проводить промасленный ремешок через раневой канал, от одного отверстия к другому. Ощущение было странным, но не сильно болезненным. Нет, всё же болезненным! И неприятным!

Закончив, концы ремешка она оставила снаружи. Затем поверх всего она наложила свежий чистый сфагнум, прикрыла его большим листом подорожника и аккуратно, но плотно зафиксировала повязкой из широких полос мягкой кожи.

— Теперь, — сказала она, глядя мне прямо в глаза; её лицо было серьёзно и сосредоточено в свете плавающего огонька, — слушай. Ты будешь лежать три дня не вставая. Не трогать повязку. Не пытаться смотреть. Пить только то, что принесут: отвар из коры ивы для успокоения духа боли и рыбный бульон для силы. Если захочешь посмотреть — позови Белка, он передаст. Буду смотреть только я. И только ночью. Понял?

Я кивнул, поражённый чёткостью инструкций и логикой её действий. Так же эффективно и быстро она обработала рану на голове. Затем собрала свои вещи, но перед тем как уйти, задержалась.

— Ита не простит тебя никогда, — сказала она. — Никто в племени не понимает её. Но я понимаю. И я тоже не прощу тебя.

— Хорошо, — только и сказал я. Она уже собиралась уходить, как я, к своему же изумлению, добавил: — Но я не собираюсь с этим соглашаться.

— Что? — обернулась она.

— Ты простишь меня. И племя меня примет. И даже Ранд не сможет убить меня, — выдавал я, словно потеряв контроль. Это что ещё за желание самоутвердиться? Ну не по годам же!

— Тогда покажи, как соколёнок превращается в волка, — в её голосе промелькнула насмешка, не колкая, а изумлённая моей наивностью. — Я никогда не видела птицы, что обратилась зверем с клыками. Особенно когда за птицей уже охотится волк.

Я невольно улыбнулся этой глубокой речи, исходившей от юной девушки.

— Спасибо тебе, Уна, — поблагодарил я искренне.

Она не ответила, просто пошла к жилищам. А я закутался в шкуры и закрыл глаза.

«И впрямь, как птица может стать зверем? — подумал я. — Это что-то из разряда фантастики. Но ведь и я — что-то из того же рода».