Окно в Союз

Глава 10

После разговора с Серегой мир стал простым и понятным, как трехфазная сеть. Есть ноль, есть фазы, и есть задача — заземлить проблему. Моей проблемой был Афган. А «заземлить» означало сделать так, чтобы двое самых близких мне людей, кроме родителей, в эту мясорубку не попали. Все остальное — солнечные батареи, продвинутая медицина, спутники к Марсу — стало фоновым шумом, помехами в эфире. Важно, но не сейчас. Не для меня.

Так что я зачастил. Почти каждый день, как на работу, открывал окно в прошлое. Шаг через портал — и вот я уже не одинокий пенсионер в тихой самарской квартире, а безымянный старик в гулком, живом Куйбышеве 1981-го. Воздух здесь был другим. Город пахнет бензином, пылью с асфальта, ароматом свежего хлеба из соседней булочной и чем-то еще, неуловимым, что невозможно описать словами. Это запах времени. Я подумал, что все легко объяснимо: какие-то запахи в этом времени еще не появились, а какие-то исчезли уже в моем времени. Тут забыл, там отвык.

Я уже не помнил, какое по счету утро подряд начинал с перехода в Куйбышев. Эта рутина стала для меня чем-то вроде утреннего чая. Снова Куйбышев. Каждый день вот так — переходил через очередное окно или дверь, чтобы просто походить по улицам своей юности. Не вмешиваться, просто быть рядом. Наблюдать. Впитывать атмосферу. Это перестало быть приключением. Я искал точку входа. Моей целью была одна-единственная беседа. Разговор, который должен был состояться с Витькой и Андрюхой. Но пока без меня. Без Костика-молодого. Потому что тот я, шестнадцатилетний, был упертым максималистом. Услышав от какого-то деда, что не надо «исполнять интернациональный долг», он бы первый полез на рожон. Из чистого упрямства.— Ты что, дед, сбрендил? — вот что я услышал бы от себя тогда.

Так что я хотел зародить зерна сомнения в ребятах, надеясь, что уже они заразят ими меня-молодого.

Поэтому я выслеживал. Вечерами, когда спадала жара, я садился на дальнюю лавочку в нашем дворе. Прятался за разросшимся кустом жасмина, который в моем времени давно спилили, и ждал. Наблюдал, как они втроем бренчат на гитаре, как спорят о новой пластинке «Машины времени», как пытаются произвести впечатление на девчонок с соседнего подъезда. Сердце щемило. Я видел себя — нелепого, угловатого, с горящими глазами. И отводил взгляд. Мне нужно было, чтобы он ушел. Отправился домой, или за сигаретами для отца, или провожать Ленку. Нужно было окно. Не портал, а просто временной промежуток.

Несколько дней ушло впустую. Троица была неразлучной. Я уже начал подумывать о более радикальных методах. Может, подойти к одному из них, когда он будет идти из магазина? Но это было рискованно. Слишком много свидетелей. Мое появление должно было выглядеть случайным, а слова — как внезапное откровение старика, решившего поделиться мудростью. Продуманная импровизация. Самый сложный жанр.

И вот однажды мне повезло. Когда я в очередной раз вышел из своего подъезда в Куйбышев, встал под козырьком и потянулся в карман за сигаретами.— …не, ну ты видел? Из-за какой-то ерунды! — донесся до меня молодой голос откуда-то сверху.

Я замер. Это был голос Виктора. Ну понятно — ребята курят на балконе дома у Витьки, пока родители на работе. Пришли с занятий, пообедали, сейчас на практику пойдут обратно в технарь.— Да ладно тебе, помирятся, — лениво ему ответил Андрей. И еще опять Шурик намудрил с схемой. Говорю ему, тут конденсатор нужно ставить на пять микрофарад, а он уперся и всунул двадцатку. Где, говорит, я тебе на пять возьму? Пусть, мол, так, посмотрим, что получится. Вот балбес! Что там может путного получиться с таким отношением?

— Не кипятись, — спокойно ответил Виктор. — Шурик сам разберется. Лучше скажи, ты заметил или мне кажется?

— Что именно?

— Да вчера вечером возле гаража мужик какой-то прогуливался, не наш, не местный. И сегодня утром у подъезда видел другого — в кепке и с газетой. Сидит себе, читает.

— Может, показалось? — Андрей пожал плечами.

— Да нет, все же примелькались в районе, а этих раньше не видел. И опять этот старик ходит. Третий день замечаю.

— Ну и что? — отозвался Андрей. — Может, к кому в гости ходит?

— Да вроде нет. Просто ходит, на скамейке сидит. Странный какой-то.

— Ну от жены сбежал! — рассмеялся Андрей. — Завел себе молодуху в Костином подъезде и ходит к ней.

— Не смешно, — парировал Виктор. — Я вчера матери своей говорил, она говорит, может, вам просто кажется. А сегодня я еще одного такого видел, вроде как не местный. Но тот не старик, лет сорока на вид. Сидит на лавочке у гастронома, газету читает, а сам по сторонам глазами шарит над газетой. Как будто кого-то ищет.

— Мне Серёга говорил, что у них во дворе тоже новый старикан объявился. Говорит, ходит, на детскую площадку смотрит. А детей у него нет.

— Может, это какие-то ЖЭКовцы? Или горком решил наш район благоустроить, планируют. — предположил Андрей.

— Какие, на хрен, ЖЭКовцы в нашем районе? Тут дворника неделю искать надо, если мусорка переполнилась. Нет, —

Виктор чуть понизил голос, и я едва разобрал его слова. — Мне кажется, милиция тут кого-то ищет втихую.

— Ты совсем офигел? — фыркнул Андрей. — Кому мы сдались?

— Мы с тобой — никому. Но я тебе говорю, кого-то ищут. Ты же сам говорил, что в прошлую среду какой-то тип возле нашего подъезда торчал. Я вышел за хлебом — он тут. Я вернулся — он на месте. Стоит, курит, вроде как ждет кого-то. А как меня увидел — так сразу отвернулся и пошел.

— Может, это опер был из уголовного розыска? У Славки из третьего подъезда брата забрали на днях за спекуляцию. Может, за ним следили?

— За Славкиным братом — может быть. А за нами-то зачем? Тем более, его арестовали. Думаешь, сообщников выявляют? Так наша совесть чиста.

Я тихонько стоял и ждал, когда захлопнется дверь балкона и можно будет уйти незамеченным.

— Ладно, пошли уже, а то на практику опоздаем, — донесся голос Виктора. — Константин нас там уже, наверное, ждет.

— Так он не выходил еще, мы бы увидели.

— А, ну да.

Дверь балкона хлопнула, а вниз упали два окурка. Вот же засранцы! Так и дал бы по подзатыльнику.Что ж, ничего страшного. Я пенсионер, а не бегун на стадионе. Мое дело — методично идти к цели. Завтра будет новый день. И новая попытка.

***

Кабинет начальника седьмого отдела Куйбышевского управления КГБ пах, как и положено такому кабинету: хорошим табаком, крепким чаем и застарелой бумажной пылью. Здесь не курили дешевые сигареты, но запах табака чувствовался. Майор Еленин переложил очередную фотографию из стопки, которую методично выкладывал перед ним капитан Морозов. На глянцевой поверхности застыла обыденная жизнь советского микрорайона: дети на качелях, старушки на лавочке, мужики, играющие в домино.

— И это все за неделю? — Еленин потер переносицу, не поднимая глаз от снимков. — Доминошники, бабушки и голубятники. Впечатляющий улов, Морозов. Центр будет в восторге. А я уже в нём.

— Это фон, товарищ майор, — невозмутимо ответил капитан, подтянутый и собранный, как пружина. Он указал на несколько отдельных фотографий, отложенных в сторону. — А вот аномалии. Мы их пока условно классифицировали. «Газетчик», «Звонарь» и «Турист».

Еленин взял верхний снимок. Мужчина лет сорока в темном костюме, сидит на скамейке у гастронома, прикрыв лицо газетой «Волжская коммуна». Только вот взгляд его был направлен поверх газеты, в сторону жилых домов.

— «Газетчик» появляется через день. Всегда в одно и то же время, с девяти до одиннадцати. Вроде бы читает, но возможно ведет наблюдение за подъездами, — доложил Морозов.

— Так может это и есть один из наших «топтунов»? — хмыкнул Еленин. — Они же засекречены даже от нас, мы их в лицо не знаем, и не должны.

— Не думаю. Разве что из московских. Да и одет он… как будто в не очень сочетаемые вещи. Костюм хороший, но сидит немного не так. Обут в синие туфли, а костюм с рыжиной. Думаю. он пытается казаться солиднее, чем есть. Или старше своих лет.

Майор отложил снимок. Следующим был «Звонарь». Пожилой мужчина, который постоянно крутился у телефонной будки, но ни разу не позвонил. Просто стоял рядом минут двадцать, курил и смотрел по сторонам, после чего уходил. Он появлялся после обеда, ближе к трём. Затем Еленин взял последний снимок.

— А это «Турист», — продолжил капитан. — Самый интересный экземпляр. Появляется почти каждый день, как на работу. В отличие от остальных, не пытается маскироваться. Просто ходит по двору, а когда сидит на скамейке и курит, частенько подолгу смотрит на окна.

— Личность не установлена, как я понимаю? — буркнул Еленин.

— Пока никого не устанавливали. Но он явно не местный. Никто из опрошенных жильцов его не знает. Появляется из ниоткуда, уходит в никуда. Наши ребята теряли его несколько раз в районе универсама. Просто заходит за угол — и как в воде растворяется. Или в подъезд заходит — то же самое. Мы уже пробовали на верхнем этаже оперативника оставлять, а через десять секунд за «Туристом» в подъезд зашел второй оперативник. И — никого. Клянутся, что даже дверь в квартиру не хлопала.

Еленин побарабанил пальцами по столешнице. Вся эта история с «лже-врачом» с самого начала казалась ему дурацкой. Какой-то аферист втюхал старушке импортное лекарство, чтобы втереться в доверие и обчистить квартиру. Банальная уголовщина. Но Москва почему-то отреагировала нервно. Прислали шифровку с требованием провести полное расследование, изъятые препараты срочно отправили спецсвязью в столицу. А потом тишина. Только приказ установить наблюдение за домом и ближайшим окружением спасенной старушки. И вот результат — куча фотографий ни о чем.

— И что вы предлагаете, Николай Сергеевич?

— Я думаю, это Москва проверяет, как мы тут службу несем. Подкинули непонятное и смотрят, как мы будем действовать. Давно по линии технической разведки никаких инцидентов не было, они решили, что мы тут расслабились…

— Еленин усмехнулся. — Не слишком ли много чести для нас, Морозов?

— Тем не менее, они здесь. И они что-то вынюхивают. Мое мнение — нужно начинать активную разработку. Установить личности всех троих.

Майор задумался. Он не любил лишней суеты. Но и проглядеть что-то серьезное было бы еще хуже. Даже простую проверку не хотелось проглядеть, это будет отметка в личном деле и полный стоп в продвижении по службе. Странные личности, отирающиеся во дворах. Что-то во всем этом было неправильно. Нелогично.

— Ладно, — наконец решил он, отодвигая от себя фотографии. — Действуй. Но предельно аккуратно. Никаких задержаний, никаких резких движений. И держите в уме, что это действительно может быть проверка из Москвы.

— Есть предельно аккуратно!

— Особое внимание — вот этому, — Еленин ткнул пальцем в одну из фотографий. — «Туристу». Хотя бы для того, чтобы понять, в какой квартире он исчезает. Проверьте все. Может, родственник кого-то из жильцов приехал из другого города. Отправьте участкового сделать поквартирный обход с проверкой паспортного режима и прописки. Пусть побеседует с жильцами. Может, кто-то видел чужака, говорил с ним, видел, к кому он ходит. Да чего я вас учу, Николай Сергеевич…

Майор не договорил. Он снова взял снимок, поднес ближе к лампе, вглядываясь в спокойное лицо пожилого человека. Капитан Морозов молча ждал решения.

— Установите всех троих. Срок — до конца недели, и это просто подарок с моей стороны для такой простой задачи. Можете идти. Снимки оставьте.

— Есть до конца недели! — капитан Морозов вышел из кабинета. Майор наконец-то оставшись в одиночестве, закурил «Стюардессу», перебирая изображения людей, о которых он скоро надеялся узнать всё.

И он обязательно узнает. До конца недели.

***

Утро встретило меня гулкой головной болью и стойким запахом вчерашней тоски, смешавшейся с табачным дымом и водочными парами. Кухня выглядела как поле боя после локального армагеддона: пустая бутылка, огуречный рассол в банке, переполненная пепельница. Эйфория от собственного могущества, пьянившая меня еще вчера днем, испарилась без следа, оставив после себя лишь горький осадок воспоминаний. Разговор с Серегой вывернул душу наизнанку. Какая, к черту, разница, сколько у страны солнечных батарей, если самые дорогие тебе люди лежат в земле?

Нужно было проветриться.

Я наскоро умылся, натянул джинсы с футболкой и вышел на улицу. Город жил своей обычной жизнью: спешили по делам прохожие, гудели машины, где-то во дворе визжала детвора. А я брел без цели, просто переставляя ноги, позволяя им самим выбирать маршрут. И ноги, ведомые памятью, которая оказалась куда крепче моей воли, привели меня к знакомому серому зданию на Ново-Вокзальной. Мой техникум. Вернее, то, что им стало.

Теперь это был какой-то «Поволжский колледж технологий и дизайна». Фасад обшили блестящими панелями, старые деревянные рамы заменили на безликий пластик, над входом красовалась модная вывеска. Но я-то помнил его другим. Помнил обшарпанные стены, скрипучие ступени и вечный запах краски и машинного масла в мастерских на первом этаже. Я остановился на противоположной стороне улицы, прислонился к дереву и закурил. Воспоминания нахлынули волной, такой же реальной, как гул проезжающих мимо машин.

Практика. Вот что было главным в нашей шараге. Теорию мы, конечно, тоже зубрили, но настоящая жизнь начиналась в мастерских. И жизнь эта была суровой. Приборы, на которых мы учились, были старше некоторых преподавателей. Наши «цешки» — комбинированные электроизмерительные приборы — врали так, что Политбюро бы позавидовало. Осциллографы показывали не синусоиду, а кардиограмму умирающего. Чтобы собрать простейшую схему, частенько приходилось перебрать с десяток резисторов, прежде чем находился один с нужным сопротивлением.

— Опять прибор сдох? — раздавался за спиной спокойный голос нашего наставника, Аркадия Петровича. — Ну-ка, дай поглядеть.

Аркадий Петрович. «Наш Петрович», как мы его звали за глаза. Мужик из той породы, что, кажется, вымерла вместе с динозаврами и знаком качества на продукции. Невысокий, кряжистый, с вечно испачканными в канифоли пальцами и добрыми, усталыми глазами. Он мог из двух дохлых вольтметров собрать один рабочий, а из горсти старых деталей спаять вполне сносный блок питания. Он не орал, не ругался, он просто подходил, брал в руки неисправный прибор и начинал колдовать. И прибор оживал. Часто я видел, как он оставался после занятий. Сидел один в своей каморке, склонившись над верстаком при свете настольной лампы, и паял, чинил, восстанавливал то, что мы, разгильдяи, умудрялись сломать за день. Чтобы завтра у нас было на чем делать лабораторки.

— Аркадий Петрович, да выкиньте вы этот хлам, — сказал я ему как-то, глядя, как он пытается оживить допотопный амперметр, заставший с своей непростой жизни, наверное, еще самого Андре-Мари Ампера.

«Наш Петрович» поднял на меня глаза и усмехнулся.

— Эх, Костя… Выкинуть-то недолго. А где новый взять? Нам на год два мультиметра по разнарядке выделяют. И те еще до нас не дошли. Четвертый год идут, — он засмеялся. — А вам завтра лабораторную делать. Так что не хлам это, а учебное пособие. Какое есть, и спасибо, что оно у нас есть.

Он тогда починил его. Конечно, починил. И мы сделали лабораторную.

Я затушил сигарету о ствол дерева и задумался, анализируя свои вылазки в прошлое. Что я натворил? Давайте по фактам, как любил говорить наш замполит. Первое: спас бабушку Игоря Липшица. Дал ей еще сколько-то лет жизни. Дал Союзу новое лекарство. Это хорошо? Безусловно. Да, привлек внимание милиции, но результат-то положительный. Ставлю плюс.

Второе: подкинул технологию солнечных панелей. Теперь где-то за полярным кругом целый комплекс работает на чистой энергии. Страна получила технологический рывок. Это хорошо? Наверное. Тоже плюс, хоть и с возможными побочными эффектами, о которых я пока не знаю. Но в целом — прогресс.

А что в минусе? В минусе — моя растревоженная душа. Воспоминания о Витьке и Андрюхе, которые вчера чуть не довели меня до ручки. Мысль о том, что я мог бы их предупредить, не отпускала. Я гнал от себя мысли о том, что предотвратить гибель двоих солдат в бою может изменить ход того конкретного боя, а возможно, и судьбы других людей. Кто знает, какая волна от этого пойдет? Может, вместо них погиб бы Серега. Или я сам.

Мы пока пойдем другим путем. Я решил дать себе передышку. Сделать на этот раз очень маленькое доброе дело. Чтобы помочь, но не навредить. Чтобы подтолкнуть, а не своротить горы.

Аркадий Петрович, тебя ждет маленький подарок из будущего.

Я даже усмехнулся. Снова помочь одному хорошему, правильному человеку. Не спасти мир, не переписать историю большой страны. Просто дать толковому мастеру, настоящему Учителю с большой буквы, нормальный инструмент. Принести ему в его 1981 год чемоданчик с приборами из начала двухтысячных. Компактный цифровой мультиметр, который не врет. Паяльную станцию с регулировкой температуры. Набор инструментов из хорошей стали. Да него это будет как в лотерею выиграть!

Тяжесть, давившая на грудь со вчерашнего вечера, начала понемногу отступать. Это был хороший план. Безопасный. Ну что может случиться, если у простого мастера в куйбышевском техникуме появятся хорошие инструменты? Да ничего страшного. Зато сколько пацанов он сможет научить своему делу по-настоящему, на качественном оборудовании! И может, кто-то из них станет гениальным инженером. Это была правильная, созидательная мысль. Я отлепился от дерева и решительно зашагал прочь. Тоска сменилась азартом. Я знал, что сделаю.

А окурок обязательно выброшу в урну.

***

Путь до куйбышевского техникума занял от силы полчаса. Я шел, прижимая к боку увесистый дипломат из жесткого пластика, купленный накануне. Внутри, в аккуратных ячейках из поролона, лежал мой скромный дар из будущего: цифровой мультиметр Fluke, паяльная станция с набором жал, автоматический съемник изоляции, набор отверток из настоящей хромованадиевой стали и еще несколько полезных мелочей, о которых в восемьдесят первом году даже инженеры оборонных НИИ могли только мечтать. Это была не просто помощь — это был прыжок через технологическую пропасть. Маленький, локальный, но от этого не менее значимый.

Вот и знакомое серое здание. Никаких тебе блестящих панелей и пластиковых окон. Облупившаяся штукатурка, старые деревянные рамы, выкрашенные в сто слоев белой краски. У входа, как часовой на посту, сидел вахтер. Старый, морщинистый. Я его вроде бы даже вспомнил. Семеныч. Гроза всех прогульщиков и опоздунов.

— К кому? — буркнул он, не отрываясь от разгадывания кроссворда в газете.

— Мне бы Аркадия Петровича. Преподаватель ваш, — я постарался, чтобы голос звучал уверенно и спокойно.

Семеныч оторвал взгляд от газеты, смерил меня с головы до ног, задержавшись на дипломате. В его глазах мелькнуло подозрение. В те годы любой человек с дипломатом, не похожий на партийного работника, вызывал интерес.

— А вы, собственно, кто такой будете? — спросил он, откладывая ручку.

— Я отец бывшего вашего ученика. Хотел бы поблагодарить Аркадия Петровича. Лично.

— Поблагодарить? — Семеныч хмыкнул. — Третий этаж, налево. Лаборатория электротехники. Увидите.

Я прошел мимо него, чувствуя на спине его тяжелый, изучающий взгляд. Стенд с портретами членов Политбюро, плакаты по технике безопасности. Расписание. Все на месте. Я поднялся на третий этаж. Дверь в мастерскую была приоткрыта. Оттуда доносился спокойный голос Петровича, что-то объяснявшего молодому пареньку.

Я остановился, прислушиваясь. Он объяснял, как правильно выпаять транзистор, чтобы не перегреть плату. Терпеливо, без раздражения. Таким я его и помнил. Я подождал пару минут, пока студент не вышел из мастерской. Поймав мой взгляд, он смутился и быстро зашагал прочь.

Мой выход, вернее, вход.

Аркадий Петрович стоял у верстака, заваленного старыми платами и приборами. Он поднял на меня уставшие глаза поверх очков в роговой оправе.

— Вы что-то хотели?

— Аркадий Петрович? — начал я, хотя и так знал ответ. — Здравствуйте. Меня зовут Константин Сергеевич. Я отец вашего бывшего ученика, Виктора. Он у вас года три назад занимался.

Петрович нахмурился, пытаясь вспомнить. Конечно, он не помнил. Сколько таких Викторов прошло через его руки?

— Не припоминаю, извините. Много ребят было.

— Ничего страшного. Главное, что он вас помнит. С большой теплотой. Говорит, вы ему дорогу в жизнь дали. Он удачно устроился, на хорошем счету. И все благодаря вам. Мы с матерью решили вас отблагодарить.

Я поставил дипломат на свободный краешек верстака и щелкнул замками. Крышка плавно открылась. Петрович машинально заглянул внутрь. И замер. Я видел, как расширились его зрачки. Он молча смотрел на инструменты, словно на сокровища из пещеры Али-Бабы. Его взгляд перебегал от ярко-желтого корпуса мультиметра к аккуратному паяльнику станции, потом к блестящим отверткам.

— Это… что это такое? — еле слышно прошептал он.

— Это вам. Подарок. Чтобы вы и дальше из пацанов настоящих мастеров делали, — я улыбнулся. — Тут все, что нужно. И инструкции есть.

Он медленно, почти благоговейно, протянул руку и коснулся пальцем цифрового дисплея мультиметра. Потом так же осторожно потрогал ручку отвертки.

— Вы с ума сошли? — он наконец оторвал взгляд от чемоданчика и посмотрел на меня. В его глазах был шок, смешанный с недоверием и даже испугом. — Я не могу это взять! Это же… этo…

— Не волнуйтесь, не ворованное. Считайте это премией от благодарных учеников, — я начал застегивать куртку, показывая, что собираюсь уходить. — Пользуйтесь на здоровье. Сын просил передать, что хороший мастер должен работать хорошим инструментом.

— Нет, нет, подождите! Заберите! — он попытался закрыть крышку, но руки его дрожали. — Я не могу принять такой… такой дорогой подарок.

— Аркадий Петрович, не обижайте. Это от чистого сердца. Вы для сотен парней сделали больше, чем кто-либо другой. Поверьте, вы это заслужили. Мне пора, извините, — я решительно повернулся к выходу.

— Но как же… как ваша фамилия? — крикнул он мне в спину.

— Это неважно! Всего вам доброго! — я махнул рукой, не оборачиваясь, и быстро зашагал по коридору. Я оставил его одного, в его старой мастерской, наедине с этим чудом из будущего. Он стоял в полной растерянности.

***

Аркадий Петрович еще долго смотрел на закрывшуюся дверь. Потом снова перевел взгляд на открытый дипломат. Он осторожно взял в руки мультиметр. Легкий, удобный пластик. Никакого сравнения с его громоздкой, вечно барахлящей «цешкой». Он включил его. На дисплее вспыхнули четкие, яркие цифры. Это было похоже на магию. Он взял паяльник. Тонкое, изящное жало, удобная рукоятка. На блоке станции можно было выставить точную температуру. Фантастика! Он перебирал инструменты, и восторг мастера боролся в его душе с тревогой советского человека. Кто был этот мужчина? Почему он так быстро ушел? Откуда у простого слесаря, отца какого-то ученика, такие вещи? Он присмотрелся к надписям на корпусах. Мелкие, четкие, не наши. Латиница. «Fluke». «Made in USA». «Stahlmann. Germany». Холод пробежал по спине. Иностранные. Не просто хорошие, а импортные. Такое в куйбышевском магазине не купишь. Да и в московском, пожалуй, тоже.

И все же, вдруг ворованное? Может, стоит позвонить участковому?