Окно в Союз

Глава 15

Еще две недели пролетели как один затянувшийся перекур, когда ждешь подвоза кабеля, а прораб где-то застрял на базе. Больничный режим стал привычной рутиной моего существования. Скучно, никакого разнообразия, но зато здоровье мое явно пошло на поправку. Врачи меня кололи витаминами, светили в глаза фонариками и стучали молоточками по коленям, пытаясь пробудить искру воспоминаний. Я же пытался открыть окно из Куйбышева в Самару.

Ни у них, ни у меня ничего не получилось.

Я держал оборону от медицины надежно, как хороший автомат на вводе. «Не помню», и всё тут. Белый шум. Туман. Провал. К концу третьей недели они, кажется, начали сдаваться. Медицина в Союзе, конечно, бесплатная, но койко-места не резиновые. Раз пациент не помирает, ходит своими ногами и даже умудряется чинить казенное имущество, значит, пора ему на выход. В большую жизнь, так сказать.

Однажды вечером, когда я сидел в каптерке у завхоза и перебирал коробку со старыми выключателями, пытаясь собрать из трех сломанных один рабочий, зашел лечащий врач, Эдуард Витальевич.

— Трудитесь, Константин? — спросил он, присаживаясь на шаткий табурет. — Пока еще Константин, или все же вспомнили свое настоящее имя?

— Реабилитируюсь, — ответил я, не отрываясь от дела. — Мелкую моторику восстанавливаю. Вы, врачи, говорите, что полезно.

— Полезно, — согласился он. — Главврач с завхозом сегодня на планерке вас хвалили хором. Говорит, ситуация по электрической части у нас существенно улучшилась. Внештатный электрик оказался лучше нашего.

Он помолчал, разглядывая мои руки. Те же делали свое дело, казалось, сами и безошибочно. И не дрожали.

— Так и не вспомнили ничего? Фамилию? Адрес? Родню?

Я отложил отвертку и посмотрел ему в глаза. Врать было неприятно, но необходимо. Правда про попаданца из 2025 года приведет меня не в общежитие, а в палату с мягкими стенами или в подвалы известного ведомства.

— Пусто, доктор. Как белый лист. Помню завод. Гул цеха помню. Станки. А как зовут жену, если она была, или улицу, где жил… — я постучал пальцем по виску. — Темнота. Только вот это и осталось. Ну а имя — думаю, что оно настоящее. Во всяком случае, что-то откликается на него в душе, а вот на другие имена — нет, ни разу. Так что, Эдуард Евгеньевич, остаюсь Константином.

Я поднял собранный выключатель и щелкнул клавишей. Щелчок вышел сочный, четкий. Приятно было его услышать, да и врач, казалось, кивнул с одобрением.

— Понятно, — вздохнул врач. — Что ж, травма серьезная, мозг восстанавливается, но не сразу, да и вы не молодой. Может, вернется ещё ваша память, случаи были. Но вы не переживайте. Мы вас на улицу не выгоним. Семён Ильич за вас горой стоит.

— Ильич — мужик правильный, — кивнул я. — Только прижимистый очень.

Врач улыбнулся.

— Это у него профессиональное. Ладно, Константин. Не засиживайтесь допоздна. Режим.

Когда он ушел, я откинулся на спинку стула и закурил. Семён Ильич разрешал дымить в каптерке, если форточку открыть. Сигареты «Прима» были крепкими, драли горло, но прочищали мозги лучше любого лекарства.

Я посмотрел на свои руки. Огрубевшие, с въевшейся в поры грязью и следами масла. Руки рабочего человека. Руки, которые нужны здесь и сейчас.

Портал закрыт. Будущее осталось в будущем. Настоящее — это запах канифоли, масляная краска больничных стен, гудение трансформатора и вот этот старый выключатель, которому я только что подарил вторую молодость.

Вообще-то, мне здесь уже даже нравилось.

Дверь скрипнула, и в каптерку ввалился ее хозяин, Семён Ильич, сияя, как начищенный самовар. В руках он держал сверток газеты, от которого распространялся знакомый вкусный аромат.

— Костя! — торжественно провозгласил он. — Тебе лично от заведующей столовой передача! Сказала, за наладку любимой электроплиты. Краковская колбаса и финский сервелат! — он плюхнул сверток на стол. — И чай индийский, «со слоном». Давай, ставь чайник!

Я усмехнулся и потянулся вилкой шнура электрочайника к розетке. А жизнь-то налаживается!

— Сейчас, Ильич, — сказал я. — Сейчас заварим. Если проводка твоя дохлая опять от нагрузки не загнется. А то знаю я ее, во всех видах уже налюбовался. И на новую, и на старую.

— Тьфу на тебя, — беззлобно отозвался завхоз, нарезая колбасу перочинным ножиком. — Зануда ты, Костя. Но золотой мужик. А вот тут у нас, — покончив с нарезкой духовитой краковской, он открыл шкафчик и достал из него бумажный пакет, — тут у нас, Костя, свежий батончик, нарезной!

— Ммммм! — воодушевленно промычал я. — Умеешь ты, Ильич, пробудить зверский аппетит в рабочем человеке!

— Кто хорошо работает, — засмеялся завхоз, — тот хорошо и кушает! А мы с тобой работаем очень хорошо, за это нас и любят, и подкармливают! — поднял он вверх указательный палец.

Бутерброды под крепкий и сладкий чай получились просто на загляденье.

***

Выписка.

Это слово висело в воздухе последние два дня, как запах подгоревшего молока. Завхоз, мой верный напарник по хозяйственным диверсиям, ходил мрачнее тучи. Он понимал, что с моим уходом лафа по электрике закончится, и ему снова придется самому крутить гайки и материться на старую проводку. Благо сделал я за эти недели немало, и нареканий на мою работу не было. Ну а что, руки помнят. Правда пришлось Семену Ильичу повертеться, доставая где-то розетки, выключатели, пакетники, проводку. Да, не всегда новые, да, часть пришлось доводить до приличного состояния руками — но ведь все, что я сделал, работало с первого раза.

Семён Ильич провожал меня чуть ли не со слезами на глазах. Мы стояли в каптерке, где за эти дни я провел больше времени, чем в палате. Пахло пылью, ветошью и хозяйственным мылом.

— Уходишь, значит, Константин, — вздохнул Ильич, теребя пуговицу на своем вечном сером халате. — Осиротеем мы без тебя. Вчера опять в стерилизационной автомат выбило. Электрик пришел, подышал перегаром, жучок из проволоки намотал и ушел. А я теперь боюсь, как бы не полыхнуло.

— Не полыхнет, если большую нагрузку не давать, — успокоил я его, застегивая ту самую «японскую» куртку, в которой меня сюда доставили. — Но жучок нужно обязательно убрать. Заставьте Василия нормальный плавкий предохранитель на пятнадцать ампер поставить.

Завхоз крякнул и сунул мне в карман увесистый сверток, завернутый в газету «Труд».

— Возьми. Сало. Домашнее, теща прислала. И бородинский. И еще, — он понизил голос, — капелька медицинского особого от старшей медсестры.

— Ой, спасибо, Ильич, — искренне сказал я. — Всем вам и за все спасибо. Не пропаду. Руки есть, голова вроде на месте, хоть и пустая, по мнению врачей.

— Голова у тебя золотая, — возразил он и крепко пожал мне руку. Ладонь у него была шершавая, как наждак. — Если что, заходи. Найдем, чем занять.

Ну вот и всё. Конец первого акта. Я накинул куртку — ту самую, японскую «Эдвин», которая так смущала милицию своим качеством. Она уже была почищена и зашита заботливыми руками больничных нянечек. В этом времени вещи берегли, их не выбрасывали при первой дырке, а лечили, как живых существ. Я похлопал себя по карманам, проверяя пустоту, и шагнул к двери. Хромота никуда не делась, но нога окрепла, и теперь я ступал уверенно, как старый дизель, который хоть и дымит, но тянет.

Выйдя в коридор, я почувствовал странную легкость. Пахло лекарствами, йодом и манной кашей– вечный запах советской медицины. В ординаторской меня ждал лечащий врач и, собственно, моя судьба на ближайшее время — следователь Никаноров.

Он выглядел так, будто сам только что с больничной койки встал. Лицо серое, под глазами круги, форма помятая. Видать, конец месяца, план горит, а тут еще я, «висяк» ходячий, глаза мозолю.

— Ну что, гражданин Неизвестный, — Никаноров хлопнул папкой по столу. — Вещи собрали? Выписку получили?

— Так точно, гражданин начальник, — отозвался я, стараясь держаться уверенно, но без наглости. — Готов к труду и обороне. Только вот куда обороняться — не знаю.

Дежурный врач, поправляя очки, протянул мне листок выписки.

— Состояние при выписке удовлетворительное. Гематома рассосалась, неврологических отклонений, кроме ретроградной амнезии, не выявлено. Рекомендован покой, витамины и наблюдение по месту жительства. Которого у вас, к сожалению, нет.

— Найдем, — буркнул Никаноров, вставая. — Поехали, Константин. Машина ждет.

Мы вышли на крыльцо.

Воздух 1981 года ударил в ноздри сыростью. Небо было низкое, серое, словно бетонная плита перекрытия, нависшая над городом. У крыльца стоял милицейский «УАЗик», в простонародии «бобик» — желтый, с синей полосой. Машина зверь, конечно, но комфорта в ней ровно столько же, сколько в трансформаторной будке.

— Готовы, гражданин Неизвестный? — спросил он без улыбки, но и без казенной строгости. Просто как человек, который делает свою работу, и работа эта ему не всегда нравится.

— Всегда готов, товарищ следователь, — ответил я, стараясь держаться бодро. — Как пионер. Только красный галстук где-то потерял вместе с памятью.

— Память — дело наживное, — философски заметил Никаноров, подхватывая портфель. — А вот личность установить — это уже наша работа. Пойдемте в машину. Нечего тут проходы загораживать, людям работать мешаем.

Осень еще не вступила в свои права окончательно и бесповоротно, ей еще рано. Середина августа. Но сегодня воздух был холодным, влажным, и пусть он еще не пах прелой листвой и дымом от котельных, но небо… небо нависло над Куйбышевом свинцовым одеялом, серым и тяжелым. Я вдохнул полной грудью, чувствуя, как этот сырой воздух заполняет легкие, вытесняя больничную стерильность.

Свобода.

Пусть условная, пусть пока под надзором родной милиции, но все же свобода. У крыльца стоял желтый милицейский «УАЗик» с синей полосой на борту — знаменитый «бобик». Водитель, молодой сержант с румяными щеками, курил у капота, но при виде следователя поспешно бросил окурок и затоптал его сапогом.

— Садитесь назад, — скомандовал Никаноров, открывая мне дверь. — Прокатимся с ветерком.

Я забрался на жесткое дермантиновое сиденье. Внутри «бобика» пахло бензином, старым дерматином и дешевым табаком. Машина чихнула, дернулась и покатила к воротам больницы. Я прильнул к стеклу. Амортизаторов у этой машины, кажется, не было с завода — каждый стык асфальта отдавался в позвоночник глухим ударом. Но мне было плевать. Я смотрел в окно, жадно впитывая картинки прошлого, которое для всех остальных было настоящим.

Куйбышев.

Город моей юности. Город, который я помнил смутно, обрывками детских воспоминаний, теперь разворачивался передо мной во всей своей суровой красе. Мы ехали по Заводскому шоссе. Серые заборы, трубы, дымящие в небо, плакаты «Слава труду!» и «Решения XXVI съезда КПСС — в жизнь!».

Никакой рекламы.

Никаких ярких вывесок, неоновых огней, пластиковых фасадов. Все монументальное, кирпичное, бетонное. Машины на дорогах — сплошь грузовики, «ЛиАЗы» цвета желтка и редкие легковушки. «Копейки», «Москвичи», «Волги».

— О чем задумались? — голос Никанорова вывел меня из состояния созерцательности. Он обернулся ко мне, положив локоть на спинку сиденья.

— Да так… Пытаюсь вспомнить, — соврал я привычно. — Улицы вроде знакомые, а названия не всплывают. Как будто кино смотрю, которое когда-то давно видел.

— Всплывут, — уверенно сказал следователь. — Москва не сразу строилась. Слушайте меня внимательно, Константин. Ситуация у вас, прямо скажем, дурацкая. Личность вашу мы так и не установили. Пальчики чистые, в розыске не значитесь, по фото никто не опознал. Либо вы приезжий откуда-то из Тмутаракани, либо… — он многозначительно замолчал.

— Значит, так и не нашли? — спросил я, когда мы выехали на проспект Кирова. — Никто не терял электрика с золотыми руками?

Никаноров, сидевший на переднем сиденье вполоборота ко мне, покачал головой.

— Глухо, Константин. Как в танке. По всесоюзному розыску совпадений ноль. По местным сводкам — тоже. Ваши пальчики чисты, как слеза комсомолки. Лица вашего никто не опознал. Мы даже фото ваше в газете «Волжская заря» тиснули в рубрике «Внимание, розыск». Ни одного звонка. Вы, батенька, человек-невидимка. Руки рабочие, манеры пролетарские, даже во сне, говорят, материтесь по-русски без акцента. Может просто перекати-поле. Бывают такие люди. Живут, работают, а следов не оставляют. Ни семьи, ни привязанностей.

Я промолчал. Он был прав и неправ одновременно. Следов я оставил много, просто не в этом времени. А здесь я действительно никто. Фантом.

Машина снова подпрыгнула, на этот раз на трамвайных путях.

— И куда теперь? — спросил я, глядя, как за окном проплывает пятиэтажка, украшенная лозунгом «Капля крови спасает жизнь человеку». Понятно, это обращение к потенциальным донора. - В изолятор?

— Зачем же в изолятор?! — Никаноров достал пачку «Родопи», щелкнул зажигалкой. — Вы не преступник. Вы потерпевший. Жертва нераскрытого - пока! - нападения. К тому же, по медицинским показаниям вам еще реабилитация нужна. Врачи сказали, нагрузки можно, но под присмотром. Да и выписывать вас в никуда я не имею права. Совесть не позволяет.

— И что же мне делать? Жить где? Где работать?

Следователь выпустил струю дыма в приоткрытую форточку.

— Есть у меня одна мыслишка. Временно, конечно. Пока личность устанавливаем. У нас в ведомственном общежитии ставка электрика освободилась. Прежний, говорят, сначала запил, а потом родня забрала в деревню. Комендант воет — пробки летят, плиты не греют, в душевой света нет месяц. Я с ним переговорил. Он готов взять человека, пусть пока со справкой вместо паспорта, под мою ответственность. Не курорт, да, но нормальное общежитие. Комнату дадут. Паек выпишем. Будете при знакомом деле, на глазах у органов, и крыша над головой.

Я чуть не рассмеялся. Электрик. Снова электрик. Судьба упорно толкает меня к щитку с инструментами. Видимо, карма такая — нести свет людям, даже если сам блуждаешь в потемках.

— А вы рисковый человек, гражданин начальник, — сказал я. — Пускать неизвестного в милицейское общежитие. А вдруг я рецидивист в бегах?

Машина подпрыгнула на колдобине так, что я лязгнул зубами. Подвеска у «уазика» — это отдельный вид пытки.

— Да хватит уже юморить, — отмахнулся Никаноров. Был бы рецидивист — наколок бы имел больше, чем картин в Третьяковке. — А у вас только шрамы… боевые, как говорят врачи. А они у нас всякого навидались, имеют понимание. Да и глаза у вас… не воровские. Уставшие глаза. Как у человека, который много видел, да рассказывать не хочет. И пальчиков ваших в картотеке нет, я же говорил. Так что не звезди мне тут… рецидивист, — хмыкнул он.

Мы ехали по улице Победы. Я видел старые троллейбусы ЗиУ-9, пузатые «ЛиАЗы», набитые людьми. Женщины в плащах и беретах, мужчины в кепках. Очередь у бочки с квасом, несмотря на прохладу. Дети, играющие в «квадрат» прямо на тротуаре. Этот мир работал, как и должен был.

Мой единственный сейчас мир? Посмотрим.

Я смотрел на проплывающие мимо хрущевки и сталинки. Люди спешили по своим делам: женщины с авоськами, мужчины в кепках, школьники с ранцами. Они жили своей жизнью, не зная, что через десять лет их мир рухнет, что их сбережения превратятся в фантики, а заводы встанут. Мне было их жаль. И одновременно я им завидовал. У них была уверенность в завтрашнем дне. Иллюзорная, но уверенность.

В 2025 году я был пенсионером, который доживал свой век. Здесь я — человек без имени, но с работой и будущим. Пусть и туманным. Парадокс: чтобы почувствовать себя живым, мне пришлось умереть для своей биографии.

— Согласен, — сказал я просто. — Куда я денусь с подводной лодки. Руки есть, голова вроде на месте, хоть и дырявая. Будем чинить ваше общежитие, товарищ следователь.

— Наше общежитие! — выделил первое слово Никаноров. — Вот и добро, — кивнул он, и, как мне показалось, облегченно выдохнул. — Документы справим. Справку временную мы вам выпишем завтра, фотографию в отделе наш фотограф сделает. Жить будете как человек. А там, глядишь, и выясним, откуда вы такой свалились на нашу голову.

«Бобик» свернул во дворы, петляя между лужами и гаражами. Я смотрел вперед, туда, где за поворотом меня ждала новая жизнь в старом времени. Страха не было. Было спокойное, рабочее сосредоточение. Как перед сложным монтажом: схема неясна, чертежей нет, но фаза есть, и ноль есть. А значит, соберем. Электрик — он везде электрик. Хоть при коммунизме, хоть при капитализме. Ток течет по одним и тем же законам. Закон Ома никто не отменял, и Кирхгофа тоже. А люди… людям всегда нужно, чтобы лампочка в туалете горела и чайник кипел.

— Приехали, — объявил водитель, тормозя у серого пятиэтажного здания.

— Пора с именем определяться, самое время, — сказал следователь.

— Константин… Александрович, — ответил я. — А с фамилией что, могу взять любую?

— Не будем нарушать традиций. У нас потеряшкам да неизвестным фамилию дают либо по местности, где нашли, либо по имени нашедшего. Думаю, фамилия Самарский вам подойдет в самый раз.

Ну конечно, я его понимал. Брать фамилию Куйбышев политически неверно. Где я, и где Валериан Куйбышев, в честь которого переименовали в свое время Самару!

— Самарский? — я улыбнулся. Ирония судьбы. — Красивая фамилия. Звучная. Мне подходит.

— Выходите, Константин Александрович Самарский, — сказал Никаноров, открывая дверь. — Начинается ваша новая жизнь.