Окно в Союз

Глава 14

Вертикальное положение тела — штука, к которой привыкаешь годами, а отвыкаешь, как выяснилось, всего за семь дней. Неделя постельного режима превратила мои ноги в две переваренные макаронины, а вестибулярный аппарат вышел погулять в другую сторону. Когда старшая медсестра, монументальная женщина в белом накрахмаленном колпаке разрешила «дойти на процедуры в сопровождении», я радостно попытался встать, и сразу я чуть не рухнул задницей обратно на койку. Мир качнулся, стены палаты поплыли влево, а пол попытался ударить меня по носу.

— Осторожнее, гражданин Неизвестный, не гарцуйте — подхватила меня под локоть молоденькая практикантка Леночка. Хватка у неё была стальная, несмотря на внешнюю хрупкость. — Голова закружится — держитесь за стену, а лучше за меня. Нам ещё до функциональной диагностики шлепать и шлепать. Кружится ведь? Сильно?

— Кружится, Леночка, — честно признался я, пытаясь сфокусировать взгляд на дверном косяке. — Как после карусели в парке. Только без музыки и сладкой ваты.

— Это нормально, — авторитетно заявила она, подталкивая меня к выходу. — Неделя после травмы, да вся неделя лежа. Вам на энцефалограмму назначено. Дойдем сами потихонечку? Или каталочку возьмем, а ножками в другой раз?

— Дойду, — сказал я, надеясь, что не слишком себе переоцениваю. — Мы народ живучий. Если электрика не убило сразу, жить будет. Значит, дойду. Далеко ещё до этого электрического стула?

— Скажете тоже! — прыснула она. — ЭЭГ — это не больно. Шапочку наденут, проводки подключат и будут смотреть, как ваши мозги работают. Врач сказал, надо исключить эпиактивность после травмы.

Мы свернули в другое крыло, где обстановка была чуть побогаче. Здесь даже линолеум был с рисуночком под паркет. Я шаркал казенными тапками по истертому до ощущения легкой скользкости линолеуму и чувствовал себя неважно. Кабинет функциональной диагностики располагался в тупичке, и дверь в него была распахнута настежь. Ещё на подходе я услышал голоса, звучавшие на повышенных тонах. Кто-то нервничал, кто-то оправдывался, а фоном шло характерное лязганье инструментов.

— Да не лезет она, Виктор Палыч! — гудел чей-то бас. — Я ей, заразе, и так, и эдак, а у неё штыри толстые, не наши. Буржуйская техника, мать её за ногу. Да они специально, немцы эти, с такими вилками оборудование нам поставляют. Не могут простить Сталинград!

— Василий, не выражайся! — нервно отвечал тенор, в котором слышались панические нотки. — Это же импортное оборудование, валюта! Завтра комиссия из горздрава, нам голову снимут, если не запустим!

Леночка деликатно постучала по косяку.

— Виктор Павлович, я больного привела. На ЭЭГ. Тот самый, с амнезией.

— Ой, Лена, не до него сейчас! — ответил тенор. — Пусть посидит в коридоре. Или нет, заводи, пусть на кушетке полежит тихонько, пока мы тут с Василием… разбираемся. Должны были вчера еще подключить, да забыли.

Я вошел, стараясь не шататься, и тут же забыл про свою головокружительную слабость. Рядом с кушеткой у стенки притулился он. Серый матовый корпус, изящные линии, ряды аккуратных кнопок и надпись, от которой у любого советского инженера начиналось обильное слюноотделение: «SIEMENS». Он выглядел здесь, среди облупленной краски и казенной мебели, как космический корабль, приземлившийся на колхозном поле. Настоящая немецкая сборка, еще та, вечная, до эпохи запрограммированного старения.

Вокруг этого чуда техники суетились двое. Очевидный врач — высокий, лысоватый мужчина в очках с толстой роговой оправой. Он стоял посреди кабинета, нервно теребя пуговицу на белом халате. Ну и мужичок в синем рабочем халате — местный электрик, судя по торчащей из накладного кармана на груди отвертке-индикатору и выражению вселенской скорби на лице.

— Садитесь, больной, садитесь, — махнул мне рукой врач, не отрывая взгляда от действий электрика. — Ну что, Вася?

— Я же не волшебник, Виктор Павлович, — огрызался мужичок, ковыряясь в разобранной розетке на стене. — У них там, у буржуев, стандарты другие. Вилка не наша. Видишь, штыри толстые? И заземление боковое. В наши розетки не лезет, земли у нас в кабинете отродясь не было в розетках, только на щитке. Сейчас я эту буржуйскую вилку чик-чик — отрежу к чертям, провода зачищу. И проводка у нас тут не медь, люминь ломкий. Через клеммник сращу, заработает.

Я прищурился. Даже с гудящей головой я не мог спокойно смотреть на то, как готовится убийство техники. Кузьмич, пыхтя, пытался впихнуть многожильный медный кабель от «Сименса» в короткий древний карболитовый клеммник, куда он уже завел алюминиевые провода из стены. Причем, судя по цвету изоляции, он собирался посадить «землю» прибора на фазу сети.

— Стой! — рявкнул я так, что Леночка подпрыгнула, а электрик выронил отвертку. — Руки убрал!

Василий от неожиданности выронил кусачки. Они с грохотом упали на пол, чудом не задев ногу врача. Виктор Павлович подпрыгнул и уставился на меня, поправляя съехавшие очки.

— Вы чего так кричите, больной? — возмутился он. — Вам покой нужен!

— Покой этому «Сименсу» будет вечный, если этот… специалист ему вилку отрежет, — я поднялся с кушетки, забыв про головокружение. Профессиональная злость — лучший адреналин. Я проковылял к аппарату, отодвинул плечом опешившего Василия и присел на корточки перед машиной.

— Ты чего, дядя? — набычился Василий. — Самый умный, что ли? Я тут электриком пятнадцать лет…

— Пятнадцать лет лампочки вкручиваешь? — перебил я его, разглядывая кабель. Так и есть. Толстый, экранированный шнур, литая вилка типа Schuko с боковыми заземляющими контактами. — Смотри сюда, мастер. Видишь цветовую маркировку? Коричневый, синий, желто-зеленый. Это международный стандарт IEC. А ты что хотел сделать? Ты же наверняка желто-зеленый на фазу бы пустил, подумал бы, что это «цветной — значит живой».

Василий покраснел, и я понял, что попал в точку. В советских проводах земля часто не маркировалась вовсе или была черной, а фаза — белой. С импортной техникой наши электрики играли в «русскую рулетку».

— Ну… я прозвонить хотел… потом, — неуверенно буркнул он.

— Потом было бы поздно, — отрезал я. — Отрежешь вилку — нарушишь экранирование. Это раз. Второе — у этого прибора должен быть импульсный блок питания. Если ты ему ноль с фазой перепутаешь или, не дай бог, землю на фазу кинешь, у тебя корпус под напряжением окажется. Убьешь пациента током прямо во время процедуры. И сгорит входной каскад усилителей. Знаешь, сколько он стоит? Тебе три жизни работать придется, чтобы расплатиться. Да и то не сможешь, потому что за эту штуку платили валютой.

Врач побледнел. Он переводил взгляд с меня на Василия и обратно.

— Это правда? — тихо спросил он.

— Про корпус под напряжением — правда, — неохотно признал Василий, пряча глаза. — Но я ж аккуратно хотел…

— Аккуратно — это не кусачками, — я повернулся к врачу. — Доктор, у вас в лаборатории щиток есть? Отдельный вывод заземления должен быть. Шина такая стальная по плинтусу идет. Есть?

— Есть, — кивнул Виктор Павлович. — Вон там, за шкафом видел похожую, все гадал, что это.

— Отлично. Хорошо бы поменять розетку на стене, а не вилку на приборе. Найдите розетку под евростандарт, у вас наверняка в ЗИПе к этому аппарату она шла в комплекте. Немцы педантичные, они всегда кладут ответную часть.

Электрик показал рукой на стоящий неподалеку картонный ящик с логотипом «Сименса». — Так вот он, ящик от него! Если ЗИП и есть, то он там должен быть, больше нигде.

Я наклонился ящику с пенопластом и порылся в нем. На дне, под инструкцией, лежал запечатанный пакет. В нем — новенькая, серо-белая накладная розетка с заземляющими контактами.

— Вот, — я протянул пакет электрику. — Вот она, родная розетка. Изучай! И запомни, третий раз повторять не буду: у немцев коричневый — это фаза. Синий — ноль. Желто-зеленый — земля. У тебя из стены торчит лапша: белая и белая. Индикатор же есть у тебя, как я вижу?

— Ну… есть, — он неуверенно достал из кармана отвертку-пробник с неоновой лампочкой.

— Проверяй. Нам нужно фазу на коричневый, ноль на синий. И землю — обязательно на шину отдельным проводом под болт. И проверь, чтобы между нулем и землей потенциала не было. Понял меня?

Электрик взял пакет, покрутил его в руках с недоверием, потом хмыкнул.

— Ишь ты… Понял. А ты откуда такой грамотный выискался? Вроде с головой лежишь?

— С головой, — вздохнул я, чувствуя, как силы внезапно кончаются, словно у аккумулятора на морозе. Я-то тут точно с головой, в отличие от некоторых. И руки помнят.

Я тяжело опустился обратно на кушетку. Сердце колотилось, как бешеный перфоратор. Виктор Павлович смотрел на меня уже совсем другими глазами — с уважением и, кажется, с легким подозрением.

— Да делаю я, делаю! — огрызнулся электрик, начиная возиться у стены.

— Погоди, — сказал я, давай пригляжу. Прибор-то уникальный, так спокойнее будет.

Через десять минут мы с Василием, работая в четыре руки, закончили подготовку подключения и проверили наличие заземления. Когда я щелкнул тумблером на задней панели «Сименса», и на лицевой панели загорелся мягкий зеленый огонек «Power», мы все выдохнули так так громко, что чуть не задребезжали стекла в шкафу .

— Работает… — прошептала Леночка. И потом, уже громче: Работает, Виктор Павлович!

— А куда он денется, — я вытер руки о штаны (больничная пижама, увы, карманов для ветоши не предусматривала) и тяжело опустился на кушетку. Слабость навалилась с новой силой.

Врач посмотрел на меня взглядом, в котором сочетались уважение и острый интерес.

— Спасибо вам… Константин, кажется? — он подошел ближе. — Вы, я погляжу, специалист высокого класса. Разбираетесь в импортной электрике?

— Бывало, — уклончиво ответил я. — Говорю же, руки помнят. Я, может, на заводе работал. Или в НИИ каком.

— Золотые руки, — подтвердил неизвестно откуда появившийся мужичок лет пятидесяти, одетый в синюю спецовку и рабочие брюки. — Собирай-ка инструменты, Василий, — обратился он к загрустившему электрику, — и дуй отсюда! Позже поговорим!

Завхоз, появился, не иначе. И мужичок тут же подтвердил мой догадку. — Я Семён Ильич, завхоз здешний. — Ты, это… если скучно будет в палате, заходи в каптерку. Чайку попьем с пряниками, поговорим.

— Загляну, Семен Ильич, когда врачи разрешат. Обязательно загляну. А вы инструкцию из ЗИПа приберите, такое нужно в сейфе хранить, как золото!

— Ну хватит разговоров, — Виктор Павлович снова контролировал ситуацию. — У нас процедура по расписанию. Сестра, готовьте пациента. Садитесь в кресло, больной. Будем надевать «шапочку».

Процедура ЭЭГ в 1981 году мало чем отличалась от пытки средней тяжести. Мне на голову натянули резиновую сетку, которая врезалась в кожу, а потом начали шприцем без иглы заливать под электроды липкий, холодный контактный гель. Ощущение было такое, будто мне на череп высморкался простуженный медуза. Я сидел, опутанный проводами, как новогодняя елка, и смотрел, как перо самописца начинает вычерчивать кривые на длинной бумажной ленте.

— Закройте глаза, — скомандовал врач. — Расслабьтесь. Не думайте ни о чем.

Легко сказать. «Не думайте». А у меня в голове мысли метались, как тараканы при включенном свете. Я здесь, в прошлом, я только что спас прибор стоимостью в «Волгу», а может и две. Я жив. Я существую.

— Откройте глаза. Дышите глубоко. Чаще. Ещё чаще.

Гипервентиляция заставила комнату слегка поплыть. Самописец зашуршал активнее.

— Достаточно. Теперь фотостимуляция. Будет мигать свет. Смотрите на лампу.

Стробоскоп начал бить по глазам ритмичными вспышками. Красный, белый, снова красный. Вспышка — тьма, вспышка — тьма. Ритм ускорялся, проникая прямо в мозг, резонируя с нервными клетками.

Когда всё закончилось, и Лена начала снимать с меня эту адскую сбрую, вытирая гель марлевыми тампонами, я чувствовал себя выжатым лимоном. Врач изучал ленту, что-то бормоча себе под нос.

— Ну что там? — спросил я, разминая шею.

— В пределах нормы для вашего состояния, — ответил он, не отрываясь от графика. — Очаговых изменений нет. Слава богу. Мозг цел, если без подробностей. Для подробностей нужно время.

— Это радует. Можно воды?

— Лена, дай ему воды. И пусть посидит пять минут, прежде чем идти.

Практикантка убежала за графином. Виктор Павлович углубился в заполнение какого-то журнала. Я остался предоставлен сам себе. И тут мой взгляд упал на окно.

Оно было здесь, в двух шагах. Большое, чистое (видимо, помыли к приезду комиссии), выходящее на больничный сквер. За стеклом качались ветки тополей, пух с которых давно облетел. Солнечный июльский луч падал на подоконник, в котором танцевали пылинки.

Сердце пропустило удар.

Это был шанс. Я был один (почти), никто на меня не смотрел. Я знал правила: окно, открытое здесь, ведет туда. В мой 2025-й. В мою квартиру, в мою жизнь, где есть горячая вода без перебоев, интернет и обезболивающие посильнее анальгина. Три минуты. Мне нужно всего лишь открыть створку.

Я медленно, стараясь не скрипеть стулом, поднялся. Врач сидела ко мне спиной, что-то старательно выписывая.

Два шага. Три.

Я подошел к окну. Ручка была старой, деревянной, покрытой слоями белой краски. Моя рука дрогнула, когда я коснулся её. Господи, пусть получится. Хочу хоть одним глазком взглянуть на пейзаж 2025-го.

Ничего.

Никакого свечения. Никакой дрожи воздуха. За окном был двор больницы 1981 года. Внизу, на лавочке, курили два мужика, один из них с загипсованной ногой, костыли лежали рядом. Проехала «Скорая» — старый «Рафик» с красной полосой. Ворона каркнула на ветке, словно насмехаясь надо мной.

Я стоял и смотрел. Не работает. Обычное стекло, обычное дерево, обычный мир.

— Как вы себя чувствуете? — голос Леночки раздался за спиной, заставив меня вздрогнуть. Она вернулась со стаканом воды. — Вам бы посидеть лучше.

— Все в порядке, Лена, — тихо ответил я, поворачиваясь к ней. Губы мои, наверное, были белее мела. — Просто… хотел глянуть, как там погода.

— Погода отличная! — улыбнулась она, протягивая стакан. — Пейте. И пойдемте в палату. Вам отдыхать надо. Еще нагуляетесь, потерпите уж.

Я взял стакан. Вода в нем дрожала мелкой рябью, отражая мою трясущуюся руку. Травма головы? Последствия удара?

Я выпил воду залпом. Она была теплой и невкусной.

— Пойдемте, Лена, — сказал я. — Вы правы. Мне надо… отдохнуть.

Я бросил последний взгляд на «Сименс», весело подмигивающий зеленым огоньком. Я починил его. Теперь нужно починиться самому.

И еще, похоже, я застрял здесь.

***

После фиаско с окном в кабинете диагностики я не сдался сразу. Характер не тот. Если автомат выбило, это не значит, что линия сгорела — может, просто пусковой ток был великоват. Я начал методичную проверку. Системный подход — наше всё.

В туалете, пока никто не видел, я дергал шпингалеты старой рамы. В коридоре, когда медсестры уходили на пересменку, я открывал форточку, рискуя получить нагоняй за сквозняк. Я даже умудрился пробраться в подсобку с ведрами и швабрами, где было маленькое, закрашенное масляной краской окошко.

Результат был стабильным, как напряжение на разряженном аккумуляторе. Ноль.

Никакого свечения. Никакой вибрации воздуха. Никакого 2025 года.

Я смотрел на пейзаж за стеклом — на тополя, на серый асфальт, на прохожих в — и понимал: всё. Лавочка закрылась. То ли удар по голове что-то стряхнул в моем внутреннем «приемнике», то ли лимит переходов исчерпан, то ли сама вселенная решила, что старому дураку нечего шастать туда-сюда и менять историю.

Паники не было. Была какая-то глухая, тупая досада, как когда обнаруживаешь, что забыл дома пассатижи, а ты уже на объекте за тридцать километров. Ну что ж, забыл так забыл. Будем работать тем, что есть в карманах. А в карманах у меня сейчас — только 1981 год, больничная пижама и легенда о потерянной памяти.

Ну и ладно.

Две недели я честно лежал, глядя в потолок и изображая образцового больного. Голова — это не шутки. Но скука — страшная вещь, иногда хуже зубной боли. От безделья я изучил все трещины на штукатурке, пересчитал пятна на матрасе и выучил наизусть расписание процедур. Соседи по палате были людьми хорошими, но к концу второй недели их истории стали повторяться.

И я не выдержал.

Фронт работ был необъятный.

Следующие две недели пролетели незаметно. Утром — обход врачей, где я исправно жаловался на легкое головокружение и отсутствие памяти на имена и даты. Днем — тихий час, который я использовал для сна. А всё остальное время я пропадал с Семёном Ильичом.

Мы стали странной, но эффективной парой. Он — административный ресурс, хранитель ключей от всех каморок и обладатель стратегического запаса синей изоленты. Я — технический исполнитель, руки и мозг операции.

— Константин, — теперь он звал меня только так, без отчества, но с уважением, — глянь в процедурной, там автоклав вырубается. Девки жалуются, шприцы кипятить не могут.

Я шёл и смотрел. Проблема была плёвая — подгорел контакт в пускателе. В 2025 году я бы просто выкинул модуль и поставил новый. Здесь же пришлось разбирать, чистить надфилем пятачки контактов, регулировать пружины. Ювелирная работа, требующая терпения. Но какое же удовольствие я получал, когда старый советский агрегат с громким лязгом снова включался в работу, гудя ровно и мощно.

Медицинский персонал поначалу косился. Мол, что это за пациент с отверткой по коридорам шастает? Но когда в ординаторской перестал мигать светильник дневного света, который действовал всем на нервы последние полгода, отношение изменилось.

— Константин, — кокетливо улыбалась старшая медсестра, встречая меня в коридоре. — А у нас в сестринской чайник что-то барахлит. Не посмотрите?

— Посмотрю, Любаша, — кивал я важно. — Только мне бы паяльник помощнее. Там ТЭН, небось, отходит.

— Найдем! Всё найдем! Семён Ильич выдаст!

Я стал местной достопримечательностью. В этом была своя ирония: я не помнил (якобы), кто я такой, но помнил, как устроена схема подключения трехфазного двигателя или как собрать диодный мост. Для врачей это был интересный феномен, подтверждающий, что процедурная память хранится в других отделах мозга. Для меня же это был способ не сойти с ума и закрепиться в этой реальности.

— Ильич, ну ты посмотри на это безобразие, — я тыкал отверткой в разверзнутое нутро распределительного щита на втором этаже, возле хирургии. — У тебя тут ноль отгорел еще при Хрущеве, держится на честном слове и паутине. А ты удивляешься, почему в процедурной лампы моргают, как на дискотеке.

Завхоз больницы тяжело вздохнул, поправляя на носу очки.

— Константин, — ты мне тут тень на плетень не разводи. «Отгорел», «паутина»… Ты скажи, сделать можешь? Проводов нет, автоматов нет, есть только твои золотые руки и моя искренняя благодарность. Ну, и спирта могу отлить, да. Чутка, тебе нельзя много!

Я усмехнулся, перекусывая бокорезами оплавленный конец алюминиевой жилы.

— Спирт — это валюта твердая, Семен Ильич, но мне бы клеммник винтовой. Или хотя бы шайб гроверных горсть. А то ведь алюминий — металл текучий, под винтом просаживается. Через полгода опять искрить начнет, пожарников кормить устанешь.

— Найду шайбы, — оживился завхоз, видя, что я не отказываюсь. — У слесарей в подвале ведро целое было. Ты только свет не гаси надолго, там в третьей палате капельницы ставят.

Вечером, когда больница затихла, Ильич затащил меня в свою каморку. Это было святая святых — помещение два на два метра, забитое под завязку всяким хламом, который в умелых руках превращался в ценный ресурс. Пахло пылью, старым железом и дешевым табаком.

— Садись, — он подвинул мне колченогую табуретку. — Дело есть. Деликатное.

Я напрягся. Деликатные дела в СССР обычно пахли криминалом, а я и так ходил по тонкому льду.

— Если труп спрятать, то это не ко мне, я только по электрике, — попытался отшутиться я.

Завхоз отмахнулся, доставая из сейфа завернутый в газету сверток.

— Типун тебе на язык. Тут другое. Главврач, Николай Борисович, просил. У него в кабинете… ну, в общем, есть там прибор один. Импортный. Кондиционер японский. Ставили по блату лет пять назад, когда комиссия из министерства приезжала. Так вот, сдох он. Не холодит, только гудит, как трактор. А сейчас жара надвигается, сам знаешь. Николай Борисович страдает, у него давление.

— Японский? — я присвистнул. — Семен Ильич, я советскую технику кувалдой и такой-то матерью чиню, а в японскую лезть… Там же электроника.

— Ты в энцефалографе разобрался? Разобрался, — аргументировал завхоз, наливая мне в граненую стопку прозрачную жидкость. Спирт. Медицинский. — Значит, и тут разберешься. Выручай, Костя. Если сделаешь — Николай Борисович в долгу не останется. Может, и с документами поможет, запрос ускорит.

Последний аргумент был весомым.

— Ладно, — кивнул я. — Веди к японцу. Посмотрим, что у него за харакири случилось.

Мы прокрались в кабинет главврача, как воры. Огромный стол, портрет Брежнева на стене, ковровая дорожка. И в окне торчал он — оконный кондиционер Hitachi, мечта любого советского бюрократа. Японский пластик слегка пожелтел от времени, но все еще выглядел внушительно.

Я включил его. Компрессор натужно зарычал, корпус завибрировал, но холода не было. Я снял переднюю панель. Пыль веков. Фильтры забиты так, что превратились в войлок. Но проблема была не в них. Я полез глубже, к пусковому конденсатору.

— Ну что там? — шепотом спросил завхоз, стоя на стреме у двери.

— Емкость высохла, — констатировал я, разглядывая бочонок конденсатора. — Потерял ёмкость, старичок. Не может компрессор стартануть, только гудит и греется. Еще бы чуть-чуть — и обмотки бы сгорели.

— И чего делать? Такого же японского у нас точно нет, ты же понимаешь. Мы в Куйбышеве, а не в Токио.

Я огляделся. Мой взгляд упал на лампу дневного света на потолке.

— Ильич, тащи паяльник и тестер. Будем заниматься импортозамещением. У нас советские конденсаторы хоть и размером с кирпич, зато надежные, как танк Т-34. Мы сейчас батарею соберем из наших МБГО, по ёмкости подберем, и будет он у тебя работать еще лет сто.

Следующие два часа мы провели в увлекательном занятии: я паял громоздкую конструкцию из советских бумажных конденсаторов, которые Ильич приволок из радиоузла, а завхоз светил мне фонариком и подавал припой. Это было похоже на операцию на сердце, проводимую сантехником в полевых условиях. Но руки помнили. Закон Ома работает одинаково и в Токио, и в Куйбышеве.

— Включай, — скомандовал я, изолируя скрутки синей изолентой (куда же без неё).

Завхоз торжественно нажал кнопку пуска. Агрегат вздрогнул, рыкнул, но потом звук стал ровным, шелестящим. Через минуту из дефлекторов потянуло блаженной прохладой.

— Работает! — выдохнул завхоз с благоговением. — Ну ты, Костя, даешь… Кулибин! Нет, Тесла!

— Просто физика, Ильич. И немного смекалки. Конденсаторы я спрятал за кожух, там места много, японцы экономные, а мы — щедрые.

Мы сидели в кабинете главврача, наслаждаясь прохладой, и допивали спирт, разведенный водой из графина начальника, заедая его шпротами и черным хлебом. Брежнев смотрел на нас со стены с легким укором, но мне казалось, что в его взгляде есть и определенное одобрение.

— Знаешь, Костя, — вдруг сказал Ильич, захмелев. — Странный ты мужик. Вроде памяти нет, а ведешь себя так… будто всё про жизнь понял. Спокойный ты. Другой бы на твоем месте истерил, родственников искал, а ты проводку чинишь, кондиционеры оживляешь. Будто тебе и не надо никуда.

Я покрутил в руках пустую стопку. Стекло преломляло свет уличного фонаря.

— А может, мне и правда никуда не надо, Ильич. Может, мое место здесь. Где пробки выбивает и провода отгорают. В мире, где всё идеально, я, может, и не нужен никому. А здесь… здесь работы непочатый край.

Семен Ильич хлопнул меня по плечу.

— Это точно. Работы у нас на сто лет припасено. Ты нам нужен, Костя. Свои люди нам нужны.

Я усмехнулся. Свои. Я стал своим в прошлом, оставаясь чужаком из будущего. Ирония судьбы.

Ночью мне приснился не Афган, как обычно. Мне приснилась моя квартира в 2025-м. Пустая, тихая, с умной колонкой, которая мигала синим огоньком в темноте. Я пытался что-то сказать ей, попросить включить музыку, но голоса не было. Я проснулся в холодном поту, сжимая край казенного одеяла.

За окном занимался рассвет 1981 года. Серый, дождливый. Я встал, подошел к раковине, умылся ледяной водой. Неожиданно я понял, что человек, отражающийся в зеркале, не выглядит стариком. Седины стало меньше. Шрам на щеке как-то сгладился, стал менее заметным. Возможно, даже морщины на лбу выглядели не такими глубокими, как раньше., но я не был в этом уверен.

«А, пустое», — мысленно махнул я рукой.

— Доброе утро, Константин Александрович, — сказал я своему отражению. — Пора на работу. В подвале насос ждет.

Я оделся, натянул свои старые джинсы, которые в хозчасти больницы мне постирали и заштопали, взял ящик с инструментами, который теперь жил у меня под кроватью, и вышел в коридор. Больница просыпалась.