Окно в Союз

Глава 23

Утро субботы встретило тишиной. Общежитие отсыпалось после пятницы. Я быстро умылся, побрился (лезвия «Нева» — то ещё удовольствие), надел чистую рубашку в клетку — лучшее, что было в моём скромном гардеробе. Джинсы, конечно, потёртые, но чистые, позавтракал в нашей столовой. Перекурил у крыльца. И пошёл собираться в поездку. Задача стояла привычная: угадать, что именно навернулось на месте у клиента, а именно на даче у Тамары.

Синий пластиковый чемоданчик был открыт, демонстрируя своё нутро. Инструмент. Продолжение рук мастера. В двадцать пятом я привык к эргономичным ручкам с прорезиненными вставками, к немецким или американским кусачкам, которые режут сталь как масло, и к цифровым мультиметрам, умеющим всё. Здесь же передо мной в очередной раз предстал суровый советский минимализм. Я освободил от разного электротехнического барахла брезентовую сумку, вытряхнув её содержимое в посылочный ящик, и начал складывать туда отбираемый инструмент.

Пассатижи с чёрными ручками — тяжёлые, тугие, ими можно и гвоздь выдернуть или вбить, если молотка нет под рукой или лень за ним спускаться со стремянки. Следом отправились бокорезы — кусачки, которые достались мне с немного выщербленными режущими кромками, но я давно их подправил, и теперь они клацали хищно и уверенно. Отвёртки — обязательно. Взял три: мощную плоскую с длинным жалом, чтобы срывать прикипевшие винты в старых щитках, среднюю и вдогон кинул совсем уже тонкую, для клеммников. Крестовую тоже взял на всякий случай, хотя в восемьдесят первом году шлицы под крест встречались реже, чем фирменные джинсы в магазине одежды.

Теперь «контролька». Моего любимого мультиметра Fluke здесь не было и быть не могло. Вместо него я бережно уложил двухполюсный индикатор напряжения в дерматиновом коричневом чехле. Две чёрные трубки, соединённые проводом, внутри неоновая лампочка и резистор. Если лампочка светится — значит, фаза есть. Если ярко светится на два контакта — значит, триста восемьдесят.

— Так, — пробормотал я себе под нос, взвешивая в руке нож электрика, он же монтёрский. — Что нам ещё может понадобиться?

Вопрос был риторический. На даче, где проводку делал неизвестно кто и неизвестно когда, а потом её ещё усовершенствовал местный электрик, понадобиться может всё. Я аккуратно уложил в боковой отсек пару мотков синей изоленты — той самой, легендарной, которая, кажется, держит на себе половину Советского Союза. Затем добавил горсть разнокалиберных винтов и гаек, выуженных из закромов Петровича. Кто знает, что там отвалилось.

Я покрутил в руках моток медного провода сечением полтора квадрата. Метров пять. Хватит? Должно. Если там нужно менять ввод, то я с таким запасом буду выглядеть глупо, но на мелкий ремонт розеток и выключателей — за глаза. Добавил пару новых розеток советского стандарта (те самые, в которые современные евровилки не влезают без применения грубой физической силы и такой-то матери) и горсть винтовых клеммников.

Сумка заметно потяжелела. Я взвесил её в руке, прикидывая, не забыл ли чего. Нож положил. Фонарик? Есть, тяжёлый, квадратный, на плоской батарейке. Светит неярко, но другого пока нет. Спецовку и рабочие брюки я аккуратно свернул и положил в отдельный пакет. Почти новенькие, синие. В этой униформе я наверняка выглядел как образцовый труженик с плаката. Ехать в ней через город не хотелось, но работать в своих единственных джинсах — ещё глупее. Поэтому я аккуратно свернул спецовку и брюки в тугой рулон. Места много не займут.

За десять минут до назначенного срока я вышел на крыльцо, забросив лямки сумки на левое плечо.

Улица встретила прохладой. Сентябрь в Куйбышеве уже давал о себе знать — воздух был прозрачным и звонким, пахло опавшей листвой и влажным асфальтом. Солнце только-только начинало пригревать, золотя верхушки тополей. Я глубоко вдохнул, расправляя плечи. Хорошо-то как! Заметив какое-то движение неподалеку, оглянулся и увидел Тамару. Она уже пришла и стояла чуть в стороне от входа, у киоска «Союзпечать».

Никогда раньше не видел её без белого халата, и, честно говоря, на секунду даже замер. Симпатичная женщина. Тёмно-синие брюки, светлая ветровка, на шее повязан лёгкий шарфик.

— Доброе утро, Константин! — она улыбнулась, и я отметил, что в руках у неё ничего нет. — Не опоздали.

— Не имею привычки опаздывать, — я сделал попытку перехватить корзинку, но женщина уклонилась.

— Она лёгкая совсем, мне не тяжело. Пойдёмте?

— Ведите, — кивнул я. — Ну что, на автобус? Остановка, кажется, там, за углом?

Я кивнул в сторону проспекта, где уже слышался гул редкого утреннего транспорта.

Тамара загадочно улыбнулась, поправив выбившийся из-под платка локон.

— Нет, нам в другую сторону. Здесь недалеко.

— В другую? — удивился я.

— Говорю же, недалеко. Пара минут, — она подхватила корзинку поудобнее. — Пойдёмте. Не отставайте.

И Тамара решительно зашагала в сторону соседнего квартала. Я двинулся следом. Сумка привычно оттягивала плечо.

Мы прошли мимо сонных пятиэтажек, спугнули ленивого кота, который неодобрительно мяукнул нам вслед, и свернули в проулок между гаражными рядами. Здесь пахло бензином, маслом и старым кирпичом. Мужской запах. Запах техники и выходных, проведённых под днищем «ласточки».

Тамара остановилась у ворот одного из боксов, выкрашенных в обычный коричневый цвет. Достала из кармана ветровки связку ключей.

— Помогите, пожалуйста, — попросила она, кивнув на тяжёлую створку ворот.

Я, всё ещё ничего не понимая, подошёл. Она ловко отперла висячий замок, откинула засов.

— Тяните.

Я потянул створку на себя. Петли, на удивление, были смазаны и не скрипели. В полумраке гаража, прорезанном лучом утреннего солнца, блеснул хромом бампер.

— Ого, — вырвалось у меня.

В гараже, сверкая белой полировкой, стоял «Москвич-412». Ижевской сборки, судя по решётке радиатора. Машина выглядела так, будто только вчера сошла с конвейера. Ни пылинки, ни царапинки. Хром сиял, резина чернела свежим протектором. В восемьдесят первом году иметь такую машину — это, знаете ли, уровень. Это статус.

— Это… ваш? — спросил я, и мой голос в этот момент точно прозвучал очень глупо. Ну а чья же ещё, Костя?!

Тамара, словно ожидая такой реакции, с видимым удовольствием достала из сумочки ключи зажигания и позвенела ими, в глазах её заплясали весёлые искорки.

— Мой, — кивнула она, и я увидел, как ей приятно моё удивление. — Муж оставил. Он за машиной следил, пылинки сдувал. А я вот… стараюсь поддерживать.

— И вы… сами? За рулём? — Я всё ещё не мог переварить информацию. В двадцать первом веке женщина за рулём — обыденность. Но в восемьдесят первом? Да ещё и на «Москвиче», где руль без гидроусилителя крутить — это та ещё зарядка?

— А кто же ещё? Техосмотр прошла месяц назад, без замечаний. И езжу на ней, нечасто, правда, только на дачу да по делам иногда. У меня, между прочим, права категории «Б» с семьдесят пятого года. И ни одной аварии. Так что не бойтесь, Константин, довезу в целости и сохранности. Садитесь.

Она открыла водительскую дверь и уверенно скользнула на сиденье.

— Ну, чего стоите? — она обернулась ко мне, уже усаживаясь на водительское сиденье. — Грузите инструмент в багажник, он открыт. И садитесь. Путь неблизкий.

Я обошёл машину, покачал головой. Ай да Тамара Павловна! Ай да заведующая столовой! Это ж надо… Я открыл багажник. Внутри царил идеальный порядок: запаска в чехле, набор инструментов в брезентовой скатке, ведро, тряпка. Никакого хлама, никакой картошки россыпью. Я аккуратно пристроил свой чемодан и сумку рядом с запаской, захлопнул крышку и подошёл к пассажирской двери.

— Удивили, — честно признался я, усаживаясь на пружинистое сиденье и захлопывая дверь с характерным металлическим лязгом. — Сильно удивили, Тамара Павловна. Думал, мы на «Пазике» каком-нибудь покатим, чинно, как все.

— Не люблю общественный транспорт, — призналась она, вставляя ключ в замок зажигания. — Шумно, душно… А здесь — сам себе хозяин.

Поворот ключа — и мотор ожил. Не зачихал, не задёргался, а именно ожил — ровно, уверенно заурчал, наполняя гараж вибрацией мощи. Полтора литра, семьдесят пять лошадей. Зверь, а не машина для этого года. Тамара, чуть нахмурившись, выжала сцепление (нога в аккуратной туфельке уверенно утопила педаль в пол), включила первую передачу и плавно, без рывков, тронулась с места. Аккуратно выехала из гаража, остановилась, протянула мне ключ. Я молча вышел, закрыл ворота и снова занял свое место в машине. Мы медленно выехали со двора, и я поймал себя на том, что смотрю не на дорогу, а на ее руки, уверенно сжимающие тонкий обод руля.

— А вы, Константин, машину водите? — спросила она, включая поворотник и выруливая на дорогу.

— Бывало, — уклончиво ответил я, вспоминая свой старенький «Логан» из будущего и служебные «Буханки» из прошлого. — Но сейчас я пешеход. Сапожник без сапог, так сказать.

— Ничего, — улыбнулась она, глядя вперёд. — Пешеходом быть полезно для здоровья. А сегодня я ваш личный водитель. Расслабьтесь и наслаждайтесь видами. До Царевщины ехать прилично, но дорога хорошая, асфальт в прошлом году положили.

«Москвич» набирал скорость, вливаясь в ещё редкий утренний поток машин. Мимо проплывали дома, деревья, столбы… Я откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как напряжение последних недель понемногу отпускает. Глянул на профиль Тамары: сосредоточенный взгляд, руки уверенно лежат на тонком рулевом колесе. А ведь она полна сюрпризов, эта заведующая столовой. Ох, полна.

Москвич плавно катил навстречу солнечному утру, и я понял, что сегодня, определённо, будет хороший день.

***

Дорога до Царевщины в восемьдесят первом — это отдельный вид медитации, доступный только тем, кто постиг дзен советского автопрома. «Москвич» уверенно двигался по Московскому шоссе. Тамара сказала, что не любит ездить через Волжский, по мосту, и дальше по разбитой грунтовке, поэтому лучше немного дольше, но по хорошей дороге и без пробок, которые вполне могут собраться перед мостом в выходной. Дачники.

Впрочем, я сейчас тоже — дачник.

Автомобиль урчал мотором, как сытый кот. В салоне едва заметно пахло обивкой автокресел, какой-то смазкой и тонкими женскими духами — букет, стопроцентно действующий на любого мужчину. Я сидел, прикрыв глаза, и ловил забытые ощущения: запахи, вибрацию кузова на стыках, свист ветра в приоткрытой форточке, ловил лицом этот просачивающийся в щёлку упругий встречный ветер. Курить не хотелось.

За бортом проплывали пейзажи, которых в моём двадцать пятом уже не сыскать: поля, действительно засеянные чем-то полезным, а не коттеджными посёлками; лесопосадки, ещё не загаженные пластиковыми бутылками; и люди на остановках с вёдрами и рюкзаками, штурмующие редкие автобусы. Тамара вела машину аккуратно, но без лишней робости, свойственной многим дамам за рулём в эту эпоху. Мы почти не разговаривали — шум в салоне не располагал к светским беседам, да и радиола «Урал» тихонько мурлыкала что-то из эстрады семидесятых, создавая уютный фон.

— Как машина идёт? — спросила она, не отрывая взгляда от дороги, но я заметил, как она чуть повернула голову, ожидая оценки.

— Здорово, — честно ответил я. — Где обслуживаете?

— Есть знакомые на СТО, — коротко бросила она. — Ну, иногда сосед по гаражу помогает по мелочам. А что-то сама, тот же тосол слить-залить. Зимой машина в гараже, зимой на даче делать нечего. Сторож за дачей зимой приглядывает, мы ему платим, скидываемся.

Поворот, грунтовка, посыпанная щебнем, и мы въехали в дачный посёлок. Здесь пахло иначе — пылью, нагретой на солнце увядающей зеленью и дымком от костров. Садоводы жгли сухие ветки, готовясь к зиме. Машину немного затрясло, но Тамара сбросила скорость, и подвеска глотала неровности с достойным уважения стоицизмом.

Домик Тамары оказался добротным строением из красного кирпича, что для дачного строительства тех лет было признаком определённого статуса и умения не просто «достать», а зачастую и объяснить ОБХСС, где и как были оплачены бетон, кирпич, их доставка грузовиком. Получилось хорошо. Аккуратная веранда, увитая диким виноградом, шиферная крыша без видимых сколов, водостоки. Хозяйская рука чувствовалась, этот место любили. Участок тоже был под стать: несколько грядок, ровных, как по линейке, яблони побелены.

— Ну вот и приехали, — объявила Тамара, глуша двигатель у аккуратных зелёных ворот. — Машина здесь постоит, загонять не буду. У нас спокойно. Располагайтесь, — она вышла из машины, открыла багажник, достала свою корзинку.

Тишина навалилась мгновенно, звонкая, оглушающая после дорожного гула. Я вылез из машины, разминая затёкшую поясницу, и помассировал пятую точку, достал сумку из багажника. Женщина открыла замок калитки, встроенной прямо в ворота, и мы вошли. Вдоль дорожки, выложенной битым кирпичом, стояли, как солдаты в строю, кусты смородины.

— Я пока чайник поставлю, а вы осмотритесь, — сказала она. — Самое важное, как мне кажется — щиток в прихожей и розетка на кухне. Искрит, зараза, каждый раз боюсь включать-выключать плитку.

В прихожей пахло сухими травами и старым деревом. Щиток висел на почётном месте, справа от входа, представляя собой музейный экспонат эпохи раннего застоя.

Чёрный карболитовый корпус, две пробки-автомата — одна белая, другая почему-то чёрная, явно подобранная из того, что было. Счётчик начал потихоньку накручивать киловатты, видимо, Тамара включила чайник или конфорку.

— Только электричество, уж извините, я отключу для работы, — громко сказал я. — Так что готовить вам будет затруднительно.

— Ерунда, — сказала Тамара. — Чайник сейчас закипит, и отключайте. Давайте чаю с дороги попьём, заваривается.

Мы попили чая с печеньем «Юбилейное», неспешно разговаривая о погоде, об автомобилях, о дороге, но всё хорошее когда-нибудь заканчивается, и я вернулся к щитку. Отключил ввод. Скинул крышку. Что и требовалось доказать. Старый добрый алюминий, потрёпанный временем и службой. Если проводка старая, вали на алюминий, не ошибёшься. Винты на клеммах ослабли, изоляция подплавилась и стала хрупкой. Ничего, у меня с собой есть медь.

— Так что там с пациентом, мой электродоктор? — раздался голос Тамары. Она стояла в дверном проёме, уже без ветровки, в простом домашнем платье, вытирая руки полотенцем. — Жить будет? Или на свалку истории?

— Будет, но требует пересадки некоторых органов, — я покрутил отвёрткой, показывая на почерневший контакт. — Видите? Займусь сейчас, всё решаемо. Мне бы переодеться только.

Тамара прижала руку к груди.

— Ой, Костя… Константин. А органы электрические нужны для пересадки? В пристройке хозяйственный ящик с какими-то проводами-пробками, я покажу. А вдруг нет нужного?

— Спокойствие, только спокойствие, как говорил один любитель варенья, — я подмигнул ей, стараясь разрядить обстановку. — У меня с собой нужное есть. Поставлю вам нормальный автомат, провода аккуратно оконцую. Ой, да зачем вам это знать, всю эту специфику. Сделаю. Будет надёжно. Всё с собой есть.

Она сразу успокоилась и улыбнулась. Если бы я не видел, как её поварихи чтят, в жизни бы не подумал, что она строгая заведующая столовой в общежитии УВД.

— Спасибо. Вы пока занимайтесь, а я обед соберу. На случай отключения электричества у меня есть газовая конфорка, от баллона работает. Так что голодного мужчины в моём доме не будет! Переодеться можете в этой комнате, — она кивнула на одну из дверей. — Уборная на улице, рукомойник у пристройки, сейчас воды налью.

Я переоделся и принялся за дело. Руки делали привычную работу, казалось, сами по себе. Снять старую проводку. Отмерить медь с запасом. Срезать изоляцию ножом — аккуратно, под углом, чтобы не надрезать жилу. Эх, как мне сейчас стриппера не хватает! Зачистить до блеска. Скрутить кольцо под винт — обязательно по часовой стрелке, чтобы при затяжке его не выдавило. Это в двадцать первом веке сунул провод в пружинный зажим «Ваго», щёлкнул — и забыл. Здесь же каждое соединение — это старание.

Делай хорошо, и будет хорошо.

Я заменил старые пробки на более свежий двухполюсный автомат, который чудом завалялся в закромах Петровича. Пришлось немного повозиться с креплением, но через час щиток выглядел уже не как угроза жизни, а как вполне приличный узел. Протянул все контакты, чувственно, но сильно. Как женщину обнимать — чтобы дух захватило, но рёбра не треснули.

Закончив с прихожей, переместился на кухню. Розетка. Старая, советская, с двумя дырками под тонкие вилки. Корпус треснул пополам, держался на честном слове и слое вековой краски. Тамара в это время резала овощи у стола, и ритмичный стук ножа по доске создавал уютный звуковой фон.

— А вы, Константин, всегда такой молчаливый? — спросила она не оборачиваясь. — Или это профессиональное?

Я усмехнулся, выковыривая остатки старой розетки из подрозетника.

— Ошибаться нам не стоит, электрикам, Тамара Павловна. А болтовня от работы отвлекает.

— Ой, да ладно вам, — она рассмеялась, и смех у неё был звонкий, молодой. — Можно же просто о жизни. Да ещё очень интересно, откуда такие мужчины берутся. Руки золотые, вежливый, на работе трезвый… Подозрительно даже. В наше время такой мужчина — дефицит похлеще югославской стенки.

Я замер на секунду с отвёрткой в руке. Дефицит. Тамара даже представить не может, какой я «дефицит» на самом деле. Не думаю, что много здесь электриков из двадцать первого века.

— Жизнь подровняла, — ответил я, устанавливая новую розетку с керамической основой. — А не пью… На моей работе пить не стоит. Опасно для жизни. Да и после работы не всегда хочется. Иногда разве что «Жигулёвского» пару бутылочек в выходные, под нашего волжского леща.

— Вот и правильно, — серьёзно кивнула она. — Раз не хочется, то и не нужно. Что, уже готово там у вас?

— Принимайте работу, товарищ заведующая, — я защёлкнул крышку и вставил вилку плитки в розетку. Контакт плотный, ничего не болтается. — Можете включать.

Обед на даче — это отдельная история. Варёная картошка, рассыпчатая, присыпанная укропом, от которого запах на весь дом. Помидоры — настоящие, мясистые, корявые, пахнущие солнцем и грядкой, а не парафином, как в супермаркетах будущего. Малосольные огурчики, хрустящие так, что за ушами трещит. И котлеты. Сочные, с поджаристой корочкой. И всё это накладывается на аппетит, нагулянный на чистом воздухе.

Мы ели на веранде. Солнце пробивалось сквозь листву винограда, рисуя на скатерти причудливые узоры.

— Вкусно? — спросила Тамара, подперев щеку рукой и наблюдая, как я расправляюсь с третьей котлетой.

— Тамара Павловна, — я вытер губы салфеткой. — Если бы я был поэтом, я бы посвятил стихи вашим котлетам. Но я электрик, поэтому просто скажу: это божественно.

Она зарделась, махнула рукой.

— Скажете тоже… Обычные котлеты. Ешьте, ешьте, мужчине силы нужны.

После обеда, когда посуда была вымыта (я порывался помочь, но был изгнан из кухни с формулировкой «не мужское это дело»), Тамара предложила прогуляться.

— Здесь до Волги рукой подать, — сказала она, накидывая на плечи ветровку. — Пока погода хорошая, жаль дома сидеть. Зимой ещё насидимся.

Мы шли по дачной улице, изредка шурша начинающей облетать листвой. Дачи вокруг были разные: кто-то уже строился капитально, кто-то доживал в щитовых домиках. Где-то играла радиола, кто-то стучал молотком. Жизнь шла своим неторопливым чередом. Мы вышли к спуску. Волга открылась внезапно — огромная даже в этом притоке, синяя, ленивая в своём величии. На том берегу темнели Жигули, уже тронутые осенней позолотой.

Пляж был пуст. Сезон закончился, дачники разъезжались, и песок был испещрён лишь следами птиц. Тамара остановилась, глядя на воду. Ветерок трепал её волосы, выбивая пряди из причёски.

— Красиво здесь, правда? — тихо спросила она.

— Очень, — согласился я. — Вечность. Река текла здесь века назад, и будет течь через века. Разве что русло сдвинется, проложит себе новый путь. Но когда это ещё будет.

Она посмотрела на меня странно, словно пытаясь прочесть что-то между строк, а потом вдруг рассмеялась и, скинув туфли, шагнула на песок.

— Пойдёмте воду попробуем?

Я тоже разулся. Песок был плотным. Мы подошли к кромке воды. Волга дышала холодком. Сентябрь.

— Ух! — Тамара ойкнула, когда волна лизнула её босые ноги. — Холодная!

Она схватила меня за локоть, чтобы удержать равновесие. Её пальцы были тёплыми, живыми. Меня словно обожгло забытым живым теплом. Я поддержал Тамару, чувствуя через ткань ветровки тепло её тела.

— Градусов пятнадцать, не больше. Простынем же.

— Зануда вы, Константин, — она не отпускала мой локоть, глядя на воду. — Зато бодрит. Смотрите, как солнце играет…

Мы постояли так с полминуты, глядя, как солнечные блики пляшут на свинцовой ряби.

— Пойдёмте обратно, — тихо сказала Тамара, и я почувствовал, как она зябко передёрнула плечами. — Замёрзла я что-то. Да и вам ещё чердак смотреть, помните? Вы обещали свет там проверить.

— Помню, — кивнул я. — Проверю.

Мы обулись и побрели обратно вверх по склону. Тамара шла чуть впереди, и я ловил себя на том, что любуюсь её походкой. Всё-таки душа просит тепла.

Обратная дорога до дачи прошла в уютном молчании. Мы словно разделили какую-то тайну там, у воды. Тамара иногда бросала на меня быстрые взгляды, как будто желая что-то сказать, но так и не решилась.

Войдя в дом, мы сразу ощутили, что на улице похолодало. Вечер подкрадывался незаметно, тени в углах стали гуще. Тамара включила свет в прихожей — мой новый автомат щёлкнул, пропуская ток, лампочка загорелась ровным, ярким светом. Никакого мерцания.