Окно в Союз

Глава 4

Створка поддалась без скрипа, с ощущением некоторого пружинящего сопротивления. Я толкнул ее, окончательно распахивая окно, и в кухню ворвался влажный воздух. Он пах мокрой от росы травой, дымком от далекого костра и чем-то еще, до боли знакомым и почти забытым — запахом цветущих пионов. Маминых пионов. Я перекинул ногу через низкий подоконник, стараясь не зацепиться за раму. Старые кости протестующе хрустнули, а больное колено отозвалось тупой болью. Шестидесятилетний бывший десантник — это вам не шутки. Земля под ботинком оказалась мягкой, податливой. Я сделал второй шаг и оказался снаружи. По-настоящему снаружи.

Полный абсурд.

Обернулся. Окно все еще светилось, зияя прямоугольником иного мира посреди ветхой стены дачного домика. За стеклом виднелась моя кухня из 2025 года — с индукционной плиткой на столе и пластиковым чайником. Портал, мать его. Три минуты, если нужно будет быстро вернуться. Время пошло. Но причин к быстрому отступлению я сейчас не видел, ведь прежде чем что-то чинить, нужно провести диагностику, и моя 'диагностика' только началась. Я заставил себя отвернуться от портала и осмотреться.

Это был наш участок. Точнее, их участок. Моих родителей. Тот самый, который они получили от завода. Только вместо могучих яблонь тут сейчас стояли тоненькие прутики, подвязанные к колышкам. А там, где в моем времени высился добротный сарай из пеноблоков, сейчас виднелся штабель свежих досок. Все было в процессе, даже в самом начале процесса. Сердце екнуло. Я подошел к грядке у забора. Большие бутоны пионов тяжело клонились к земле. Я протянул руку и осторожно коснулся тугого, шелковистого лепестка. Настоящий. Живой. Май — самое время для пионов, и судя по размеру бутонов это как минимум вторая половина мая. И тепло на улице. Точно — вторая половина мая, а то и начало июня.

Сумка с инструментами привычно оттягивала плечо, как будто заземляла, не давала мне потерять себя. Я поправил ее и решительно шагнул к калитке — простенькой пока конструкции из досок на двух простеньких же петлях, еще не тронутых ржавчиной. Откинул крючок, вышел и притворил ее за собой. Выйдя на дорогу, я остановился на какое-то время, внимательно оглядываясь вокруг. Дачный поселок «Сосна» в то время выглядел так, будто его нарисовал ребенок — простые одноэтажные домики-скворечники, нехитрые и небогатые заборы, неухоженные тропинки вместо широких проездов. И тишина. Живая тишина, наполненная щебетом птиц, жужжанием летающих насекомых и далеким, едва уловимым гулом отдаленной дороги. Никакого рева газонокосилок, никакой «Рюмки водки на столе» из окон. Другой мир.

Я пошел по улице, если можно было так назвать эту влажную, присыпанную некрупным щебнем грунтовку. Мой взгляд профессионально скользил по столбам. Господи, ну что у них тут за проводка! Алюминиевые провода, местами провисшие, скрутки, замотанные черной тряпичной изолентой, которая уже начала расползаться от времени. Кое-где на столбах висели фарфоровые изоляторы, и некоторые даже со сколами. Любой инспектор из 2025-го упал бы в обморок от такого зрелища. А ведь это работало. Скрипело, искрило по ночам, но давало свет. Удивительное было время.

Из-за забора одного из участков выглянул мужичок в застиранной синей майке. Увидев меня, он подобрался, с любопытством разглядывая незнакомца.

— Добрый день, — спокойно кивнул я ему.

— И вам не хворать, — ответил он. Говорок у него был наш, родной, волжский, с немного растянутым 'а'. — Неужто электрики до нас добрались наконец-то? Никак после вчерашней грозы наш председатель озаботился?

Его взгляд выражал любопытство и какую-то суетливую заинтересованность. В те времена все соседи друг друга знали, а уж появление электрика или сантехника в поселке было событием.

— Добрались, да не ваши меня вызвали, — легко ответил я, включаясь в обычный в общем-то разговор, и похлопал по сумке. — Я от района, с плановым обходом. Электрику вашу уличную смотрю. Есть жалобы от населения, говорят, напряжение скачет. Прислали проверить сигналы.

Это была отличная легенда. Полезный для всех человек с полезными для всех навыками и задачами — фигура понятная, ценная и не вызывающая лишних вопросов.

— А-а, это дело нужное, — понимающе кивнул мужик. — Скачет, еще как скачет. Вчера у Смирновых телевизор чуть не сгорел. «Рекорд». Не было бы стабилизатора, сгорел бы к чертовой матери, точно говорю. Так что вы это, проверьте хорошенько. А то без футбола останемся, повтор финала обещали показать на выходных. «Спартак»-то продул армейцам в финале, а я на смене был, не видел матча.

— Проверим, все проверим, — заверил я его. — Порядок со временем тоже наведем. С начальства спросят.

— Если что, заходите, чайку попьем, — прищурился мужик. — Варенье клубничное к нему с прошлого года осталось. Меня Степаном зовут. — Он протянул ладонь, которую я ответно пожал своей.

— Константин Александрович, — представился я. Не пацан, все же, старше его лет на пятнадцать буду. Степану на вид было чуть за сорок. — Будет оказия, загляну, спасибо за приглашение.

Он удовлетворенно хмыкнул и снова принялся за свои огурцы или что-там у него росло на грядках. Первый контакт прошел успешно. Я двинулся дальше, к правлению садоводства. Там, я помнил, всегда был информационный стенд для прессы и официальных объявлений правления, а на столбе рядом можно было и прочитать и написанные от руки неофициальные, вроде «Выкопаю колодец» или «Есть саженцы вишни». Стенд стоял на том же месте, у небольшого домика правления, — вкопанный в землю деревянный щит под двускатной крышей, застекленный и запертый на маленький навесной замок.

Под стеклом висело несколько слегка пожелтевших листков с напечатанным машинке графиком полива и, главное, свежие газеты. Я подошел вплотную. Крупные буквы заголовков заставили сердце забиться чуть чаще. Слева — «Правда», справа — «Волжская Коммуна». Я отыскал взглядом в дату, напечатанную прямо под гербом Советского Союза. Мелкие цифры, но я их видел предельно четко.

«Пятница, 22 мая 1981 года».

Ниже информационное сообщение с заголовком «Отъезд товарища Л. И. Брежнева на торжества в Грузию» и, чуть ниже «Радушная встреча в Тбилиси».

Долетел Леонид Ильич, в стране все спокойно. Я пробежал глазами первую статью. Брежнева сопровождали, среди прочих. Андропов, Громыко, Черненко и Горбачев. Я поморщился и сплюнул, достал сигарету и спички, прикурил.

Ниже, в шапке «Волжской Коммуны», стояло: «Орган Куйбышевского областного комитета КПСС».

Куйбышев. Не Самара. 22 мая. Действительно, восемьдесят первый год.

Все. Я здесь. Я сделал это. Я не сошел с ума. Это реальность. Другая, но реальность. В этот самый день я, шестнадцатилетний пацан, скорее всего, гонял на своем «Восходе» где-то на окраине города, будто бы готовясь к очередным соревнованиям по мотокроссу. А мои друзья, Витька и Серега, были живы и здоровы. И никто из нас еще не задумывался о солнечной стране Афганистан.

***

От стенда я отошел сначала медленно, переваривая информацию, а потом ускорил шаг. Я успокоился. В самом деле, чего мне переживать. Я в Советском Союзе, а не во враждебном неизвестном государстве. Я, фактически, местный. Максимум через двенадцать часов смогу отступить в свое время. Легенда с электриком работала, и я решил ее придерживаться. С сумкой на плече я двинулся вглубь поселка, изображая деловитую инспекцию. Взгляд сам собой цеплялся за «хозяйство».

Оно не внушало, впрочем, я просто забыл, как это было раньше и привык к хорошему.

Воздушные линии, натянутые между деревянными столбами, местами провисали чуть ли не на полметра. Алюминиевые «лапша» тускло поблескивала на солнце. На вводах в дома местами висели «орехи» — скрутки, замотанные тряпичной изолентой, которая от времени превратилась в лохмотья. Это не просто нарушение всех мыслимых и немыслимых ПУЭ — это был готовый сценарий для… да для чего угодно нехорошего, от пожара до удара током. Но ведь работало же! Скрипело, трещало, моргало, но давало людям свет для их «Горизонтов» и холодильников «Саратов». Время такое было — часто на соплях, но с энтузиазмом.

— Милок, а ты глянь-ка сюда! — окликнула меня старушка, поливавшая из ковшика что-то на грядке. Вид у нее был боевой, как у замполита на партсобрании.

Я подошел к ее калитке.

— Слушаю, мать. Что стряслось?

— Да вот гляди! — она ткнула морщинистым пальцем в сторону столба. — Вчера как громыхнуло, так у меня аж пробки выбило! А у соседа, вон, лампочка бахнула! Порядок-то будет какой?

Я сделал серьезное лицо, будто от моего слова зависела вся энергетическая стабильность Советского Союза. Замминистра энергетики, не меньше. Прищурившись, посмотрел на столб, на котором из всех креплений остался один ржавый костыль. Это было даже не на тройку, это был полный п…ровал.

— Будет порядок, — твердо сказал я, вынимая записную книжку с карандашом. — Записал ваш участок. Передадим куда следует. Как будет бригада, все подтянут. Вы не волнуйтесь.

Бабуля сразу сменила гнев на милость. Доверие к человеку в рабочей одежде и с сумкой инструментов было в те годы абсолютным. Она даже предложила мне стакан вишневого компота, но я вежливо отказался, сославшись на неотложность задания, обход у меня. Идя дальше, я размышлял о том, как же все изменилось. В 2025-м эта бабуля уже строчила жалобы во все инстанции онлайн, а тогда — простое человеческое слово имело вес. Сказал «сделаем» — значит, верят.

Мой маршрут лежал к местному центру цивилизации — маленькому продуктовому магазинчику. Он стоял у дороги, ведущей из поселка в город. Деревянное строение, выкрашенное в унылый зеленый цвет, с крыльцом в три ступеньки и неизменной надписью «ПРОДУКТЫ» над дверью. Я помнил его. Мы пацанами бегали сюда за лимонадом и пломбиром в вафельных стаканчиках. Запах внутри был тот же самый: смесь свежего хлеба, кислой капусты из бочки и чего-то еще, неуловимо знакомого. За прилавком сидела крупная женщина в условно белом халате и с таким выражением лица, будто ей вся страна задолжала.

Меня чуть на слезу не пробило от ностальгии. На пару секунд.

Других покупателей не было, и я подошел к прилавку, на котором возвышались пирамиды из консервных банок «Килька в томате», лежали слипшиеся карамельки и стояли трехлитровые банки с березовым соком. Выбор был, прямо скажем, не как в «Пятерочке».

— Пива нет! — неприветливо буркнула она, бросив на меня короткий взгляд. — Когда будет, не знаю!

— Будьте добры, бутылочку «Буратино», — попросил я.

Продавщица окинула меня немного удивленным взглядом с головы до ног.

— Десять копеек, — процедила она. — Посуда на обмен есть?

Черт. Я и забыл про эту систему. Возвратная тара. Великая советская ценность. У меня, разумеется, никакой бутылки не было. Я полез в карман, где лежали заботливо приготовленные монеты.

— Нет, нету на обмен. Так посчитайте.

— Двадцать две копеек, значит, — безразлично бросила она, щелкнув костяшками на счетах. — Двенадцать за посуду.

Я уж и забыл, что когда-то залоговая стоимость такой бутылки была двенадцать копеек, помнил лишь про двадцать, но это будет позже. Отсчитал монеты и протянул тетке. Она сгребла их в кассу и поставила на прилавок бутылку с веселым деревянным мальчиком на этикетке. Я взял теплую газировку, кивнул и вышел на крыльцо. Солнце уже припекало. Я открыл бутылку о металлический уголок перил — пробка с шипением отлетела в сторону. Сделал глоток. Сладкий, уже забытый вкус. Вкус детства. Отлично, я мог взаимодействовать с этим временем, быть частью мира.

Допив лимонад, я оставил пустую бутылку у крыльца — кто-нибудь обязательно подберет, та же продавщица, двенадцать копеек на дороге не валяются — и пошел к дороге. Нужно было выбираться в город. Стоять на обочине и голосовать было делом привычным. Вскоре из-за поворота, поднимая небольшое облако пыли, выехал старенький ГАЗ-52 с брезентовым тентом. Я поднял руку.

Грузовик, проскрипев тормозами, остановился рядом. Дверь со скрипом открылась, и из кабины высунулся мужик лет сорока в замасленной кепке.

— Куда, отец? — спросил он, добродушно улыбаясь.

— В город, если по пути. Так-то мне на Димитрова, а уж куда получится, — ответил я.

— А, ну так это мне как раз почти по пути, повезло тебе. Запрыгивай, подброшу, — махнул он рукой. — Чего пешком пылить.

Я закинул сумку на сиденье и неуклюже вскарабкался в высокую кабину. Внутри пахло бензином и почти выветрившимся табачным дымом. Водитель захлопнул дверь, и мы тронулись. Он покосился на мою сумку с инструментами.

— Электрик?

— Он самый, — кивнул я, доставая из кармана сигареты. — Проверка линии. Хозяйство у вас тут, скажу я тебе, запущенное. Угощайся.

Я протянул ему сигарету. Он благодарно кивнул, взял, и чиркнул спичкой. Затянувшись, водитель выдохнул облако сизого дыма в открытое окно.

— Это точно, — согласился он. — Все в спешке делаем, на скорую руку. Пока петух не клюнет, мужик не перекрестится. А меня Михаилом звать.

— Константин, — представился я.

Грузовик набирал скорость, увозя меня из тихого дачного мирка в город моей юности.

***

Мы тряслись по разбитой дороге, и кабина ГАЗ-52 жила своей жизнью: скрипела и дребезжала на каждом мало-мальски серьезном ухабе. Михаил ловко объезжал самые глубокие ямы, матерился сквозь зубы на дорожников и одновременно умудрялся поддерживать разговор, не выпуская изо рта дымящуюся сигарету. Я смотрел в пыльное лобовое стекло на проплывающие мимо пейзажи, и просто наслаждался моментом. Этим запахом, этим дребезжанием, дорогой и разговором.

–… ну вот я и осел в Куйбышеве, тут Волга, климат намного приятнее моих Апатит. А ты как, из этих краев? — Михаил покосился на меня, выпустив колечко дыма.

Я был готов к этому вопросу. Прорабатывал.

— В свое время помотало по Союзу, конечно. Родом-то отсюда, а потом как пошел по стройкам… То на БАМе свет тянули, то в Комсомольске, то еще где. А теперь пенсия на носу, хочется родного тепла в старости. Хватит, намотался.

— Дело хорошее, — одобрительно кивнул он. — Дома всегда лучше. А для твоей профессии дел у нас навалом, все сторим что-то, да строим., это да. Электрики да шофера, механики да строители везде и всегда нужны. У нас на автобазе тоже один есть, дядя Вася, так тот механик на вес золота. Чуть что серьезное — сразу к нему. Руки золотые, опыт опять же.

— Руки-то руками, а когда материала нет, чем работать? — поддержал я профессиональный разговор. — На дачах тут — тихий ужас. Все на скрутках, изоляция осыпается. Тронь — и полыхнет. А попробуй выбей на это все хозяйство новый кабель да автоматы. Шиш с маслом получишь. Скажут, и так работает — не лезь.

Михаил громко расхохотался, ударив ладонью по рулю.

— В точку! Вот прям в самую дырочку сказал! Это у нас везде так. Великий русский «авось». Пока не шарахнет как следует, никто и не почешется. А потом будут искать крайнего, пересадят из одного места на другое, а на замену пришлют такого же охламона. Знакомая песня.

Он замолчал, сосредоточившись на дороге. Мы въезжали в город. Замелькали знакомые пятиэтажки, редкие «Жигули» и «Москвичи». Грузового и общественного транспорта было, пожалуй, больше, чем личного. Люди на остановках. Женщины в цветастых ситцевых платьях, мужчины в светлых рубашках. Все было таким настоящим, таким живым, что я невольно засмотрелся, забыв, что я здесь проездом, или на экскурсии. Что я из другого времени, где эти дома уже обшарпаны, а многие из этих людей давно лежат в земле. Грузовик сбавил ход, сворачивая на широкую улицу Димитрова. Вот она, моя юность.

Впереди показалось знакомое двухэтажное здание кинотеатра. «Самара». Сколько же часов было здесь проведено! На задних рядах, с девчонками, с друзьями. Сколько выпито портвейна за углом.

— Ну вот, приехали, — сказал Михаил, останавливая машину у обочины. — Спасибо за душевный разговор.

— И тебе, Михаил, — улыбнулся я, пожимая его крепкую, промасленную руку. — Выручил.

— Да не за что, земляк! — он подмигнул. — Удачи тебе.

Я уже начал было выбираться из кабины, закинув сумку на плечо, как мой взгляд зацепился за большую, нарисованную от руки афишу на стене кинотеатра. Яркие буквы кричали: «ЛЮБИМАЯ ЖЕНЩИНА МЕХАНИКА ГАВРИЛОВА». В ролях Людмила Гурченко, Сергей Шакуров. И дата — с 21 мая.

Сердце пропустило удар.

Я помнил этот фильм. Мы ходили на него с Леной. Это было одно из наших первых свиданий. Она тогда еще долго смеялась, говорила, что я похож на главного героя — такой же неуклюжий и прямолинейный. А потом мы целовались в последнем ряду, и я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Воспоминание было таким ярким, таким внезапным, что я замер на подножке грузовика, глядя на афишу как завороженный. В ушах даже зазвучала ее мелодия.

Прошлое ударило под дых.

— Эй, Кость, ты чего застыл? — вернул меня к реальности голос Михаила. — Все в порядке?

Я встряхнулся, неловко улыбнулся и спрыгнул на землю. Сумка больно ударила по ноге.

— Да так… задумался, — махнул я рукой. — Еще раз спасибо!

Михаил кивнул, захлопнул дверь, и грузовик, чихнув черным дымом, тронулся с места. А я остался стоять на тротуаре, глядя ему вслед, а потом снова перевел взгляд на кинотеатр. А почему бы и нет? Никаких срочных дел и громадных планов. Я решительно направился к входу.

Народу было немного, дневной сеанс. это вечером будет все забито — все же пятница, да новый фильм. Я подошел к окошку кассы, за которым сидела еще одно достойная представительница сферы обслуживания, на этот раз культуры — с высокой прической-башней на голове и вселенской скукой на лице.

— Один билет на 'Гаврилова' на двенадцать будьте добры, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал от волнения.

— Семьдесят копеек, — равнодушно бросила она, даже не подняв на меня глаз. Ее пальцы замерли над рулоном с билетами.

Семьдесят копеек.

Я сунул руку в задний карман брюк, чтобы достать свой старенький, но надежный бумажник, в котором лежали заботливо раздобытые советские рубли и удостоверение. Рука нащупала пустоту. Я похолодел. Проверил другой карман. Тоже пусто. Сердце, которое только что трепетало от ностальгии, теперь заколотилось в груди с бешеной скоростью, отдаваясь в ушах глухим набатом. Внутренние карманы спецовки… Пусто. Я начал лихорадочно хлопать по всем карманам, все быстрее и быстрее. Сумка! Может, я положил его в сумку? Я сдернул ее с плеча, поставил на грязный пол и начал рыться внутри, вываливая на свет божий отвертки, пассатижи и изоленту. Бумажника не было. И сигарет тоже.

И тут я понял. Кабина. Высокое сиденье грузовика. Когда я неуклюже сползал с него, засмотревшись на афишу… Он, должно быть, выскользнул из заднего кармана. Остался там, на коврике, рядом с пачкой сигарет, которую я держал на коленях.

— Мужчина, вы брать будете или что? — раздраженно спросила кассирша, постукивая ногтем по стеклу.

Я поднял на нее задумчивый взгляд. Грузовик Михаила уже растворился в городском потоке. Денег у меня не было. Документов тоже. Я был в 1981 году. Один. Без гроша в кармане и без единого документа.

Великолепно.