Окно в Союз

Глава 24

Вечер опускался мягко, словно кто-то приглушил диммер на небесном своде, убавляя яркость с ослепительно-белого до густо-синего. За окном веранды, где мы обосновались, стрекотали сверчки — неутомимые трудяги ночной смены, которым профсоюз явно забыл выписать выходные. Внутри пахло смородиновым листом, заваренным в пузатом фарфоровом чайнике, и немного — керосином от старой лампы, стоящей на полке скорее для антуража, чем для пользы. Электричество-то мы починили, и лампа под потолком теперь светила ровно, без нервного мерцания.

Конечно, я помнил, что Тамара обещала отвезти меня домой. И я был уверен, что она тоже помнила. Но по какому-то молчаливому согласию никто из нас не поднял этой темы, не решился нарушить протянувшуюся между нами невидимую нить.

Сейчас Тамара разливала чай. Делала она это с какой-то особенной, плавной грацией, несвойственной её обычной командной манере в столовой. Там, среди котлов и поварёшек, она была генералом, а здесь, в мягком свете абажура, превратилась в женщину, у которой просто уютно сидеть рядом и молчать. Пар поднимался от чашек, завиваясь в спирали, похожие на дым от паяльника, только пахли они куда приятнее — летом, спокойствием и чем-то неуловимо домашним, чего я не чувствовал уже лет двадцать.

— Сахар будете, Константин? — спросила она, пододвигая ко мне вазочку с колотым рафинадом.

Я посмотрел на её руки. Пальцы без колец, аккуратный маникюр — не яркий, почти незаметный, но ухоженный.

— Вприкуску буду под такое настроение, — ответил я, беря кусочек сахара. — Привычка из детства. Так вкуснее кажется. Дольше тянется.

Она улыбнулась уголками глаз и села напротив, подперев подбородок рукой, и смотрела на меня, думая, видимо, о чём-то своём.

В тишине слышалось, как тикают ходики на стене. Мерный, успокаивающий ритм.

— Знаешь, Костя… — она вдруг перешла на «ты» просто и буднично, без предисловий. — Странный ты человек. Вроде наш, понятный, руки рабочие, мозолистые. А глаза… Нездешние. У нас мужики так не смотрят. Либо тоска в глазах смертная, либо хмель, либо расчёт — где бы чего урвать. А ты смотришь… Будто жалеешь нас всех. И молчишь об этом.

Я поперхнулся чаем. Проницательность женщин нужно запретить законодательно. От неё нет защиты. Они сканируют тебя лучше МРТ.

— Во многих знаниях многия печали, — отшутился я, ставя чашку на блюдце. Звякнуло громче, чем хотелось бы. — Не всё, не всегда и не всем нужно и можно говорить. Для их же спокойствия.

Тамара протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей, тёплой и мягкой.

— Да, — легко согласилась она. — Не всё и не всем. Зато в таком молчуне, как ты, чувствуется надёжность. А женщины нуждаются в надёжности.

Я замер. Внутри словно сработала сигнализация: «Стоп, машина! Куда тебя несёт? Ты здесь турист, транзитный пассажир, тебе нельзя привязываться. Эффект бабочки, временные парадоксы, вся эта научная муть…». Но другая часть меня хотела остаться в этом моменте.

— Тамара Павловна, — я попытался аккуратно высвободить руку, но она сжала пальцы чуть крепче. Не удерживала силой, но просила остаться.

— Просто Тамара, — поправила она. — Или Тома. Мы не на работе.

— Тамара… — язык с трудом повернулся произнести имя без отчества. — Я ведь человек сложный. С прошлым. Причём с накрепко забытым и неизвестным прошлым. И немолодой. Простой электрик. Оно тебе надо? Ты женщина видная, красивая, при должности…

Она рассмеялась, легко и беззаботно, откидываясь на спинку стула, но руку не убрала.

— Костя, ну какие годы? — она грустно усмехнулась, откидываясь на спинку стула, но руку мою не выпустила. — Ты на себя в зеркало смотрел? Крепкий, не пьёшь, руки золотые. Мне сорок лет. Я не девочка, мне принц на белом коне не нужен. Мне нужно, чтобы спина была, за которую спрятаться можно. А от тебя этой надёжностью за версту веет. Ну, скажи честно… я тебе совсем не нравлюсь?

Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, и не только к нему. Да я краснею, как пэтэушник на первом свидании!

И я запаниковал. Нужно было что-то делать. Срочно переключить внимание. Побыть пять минут одному. Сбить этот внезапный романтический накал, пока мы не наделали глупостей, о которых будем жалеть. Мне нужно подумать!

Взгляд метнулся по комнате в поисках спасательного круга. И наткнулся на тёмный проём в потолке прихожей, видный через открытую дверь.

— Чердак! — выпалил я, вскакивая со стула так резко, что чай в чашке чуть не плеснул через край. — Я же совсем забыл про чердак!

Тамара вздрогнула от неожиданности, её рука осталась лежать на столе, пустая и одинокая.

— Костя, ну ты чего? Какой чердак?

— Ну я ведь обещал проверить там проводку. Ты сама говорила, что свет там не работает. А вдруг там провод перебит? Мыши погрызли? Ночь, деревянный дом, сухая листва… Искра — и поминай как звали.

Я нёс какую-то чушь, лишь бы оправдать своё бегство. Тамара смотрела на меня с недоумением, в котором теперь сквозила обида.

— Да бог с ним, с чердаком, — тихо сказала она. — Утром посмотришь. Куда сейчас лезть в темноту?

— Нет-нет, — я уже шарил по сумке в поисках фонарика. — Откладывать нельзя. Электричество не прощает халатности. Я быстро. Одна нога здесь, другая там. Гляну, прозвоню цепь и спущусь.

Мне просто нужно было сбежать. Нужно было остаться одному хотя бы на десять минут, чтобы отдышаться и привести мысли в порядок. Темнота чердака казалась идеальным убежищем.

Я схватил фонарик — тяжёлый, металлический, с квадратной батарейкой, веса которого хватит, чтобы отбиться от медведя, — и индикаторную отвёртку. Инструмент привычно лёг в руку, возвращая уверенность.

— Подожди, я мигом, — бросил я через плечо, стараясь не встречаться с ней взглядом.

В прихожей было прохладнее. Лестница на чердак — простая деревянная конструкция, приставленная к люку, — выглядела надёжной, но ступени были узкими. Я полез вверх, чувствуя, как скрипит дерево под моим весом. С каждым шагом я погружался в мир пыли и тишины.

Голова просунулась в люк. Луч фонаря разрезал густую, почти осязаемую темноту чердака. Пахнуло залежалой ветошью, старыми газетами и сушёными травами — здесь наверняка когда-то вешали веники для бани. Тени от стропил метнулись по скатам крыши, как испуганные летучие мыши.

Я подтянулся на руках и влез внутрь, отряхивая колени. Здесь было тихо.

— Так, где здесь у нас пациент? — пробормотал я себе под нос, чтобы разогнать гнетущее ощущение глупости, которую я сейчас совершил, убежав от этой женщины. — Выключатель, выключатель… Должен быть где-то у входа.

Луч фонаря плясал по балкам, выхватывая из темноты остовы старых стульев, стопки журналов «Огонёк», перевязанные бечёвкой, и какие-то пыльные чемоданы. Настоящий археологический музей быта. Здесь хранилось прошлое, никому уже не нужное, но которое жалко выбросить.

Вот он. Старый карболитовый выключатель-«кубышка», поворотный, прибитый прямо к деревянной стойке стропила. Провод к выключателю шёл открытым способом, на фарфоровых роликах. Древняя древность, что за реконструктор сороковых так постарался? Витая пара, изоляция тряпичная, пропитанная какой-то гадостью от гниения, но сейчас уже, конечно, истлевшая до состояния пергамента.

Я направил луч света на корпус. Выглядел тот, мягко говоря, неважно. Крышка болталась, один винт крепления отсутствовал, из-под корпуса торчал клок побуревшей изоленты — явно следы чьего-то кустарного ремонта лет двадцать назад.

— Ну, раритет, посмотрим, что у тебя внутри, — сказал я выключателю как старому знакомому.

Я сделал шаг вперёд, переступая через какую-то балку. Пол здесь был не зашит, приходилось ступать по лагам, между которыми лежал утеплитель — шлак вперемешку с опилками.

Мысли всё ещё крутились вокруг Тамары. «Может, зря я так? Может, стоит попробовать? Человек она хороший, одинокий… А я что, рыжий? Ну и пусть разница в возрасте…»

Эта секундное отвлечение сыграло со мной злую шутку. Я потянулся к выключателю левой рукой, держа фонарик в правой. Хотел просто проверить, насколько плотно сидит крышка, не отвалится ли она при повороте.

Глаза видели старый карболит. Мозг фиксировал расстояние. Но интуиция, обычно вопящая об опасности, в этот раз молчала, заглушённая душевными метаниями.

Я не заметил того, что с тыльной стороны выключателя, в тени, изоляция рассыпалась в прах, и голая медная жила касалась металлической скобы крепления, которая, в свою очередь, контактировала с влажным от конденсата деревом.

И я коснулся этой скобы.

Удар был не таким, как в кино — когда человека отбрасывает на пять метров в красивом пируэте. Нет. Это было, как будто сам дьявол схватил меня за руку огненными игольчатыми клещами и сжал изо всей силы. Мышцы мгновенно окаменели, превратившись в стальные тросы, которые пытались разорвать сами себя.

В глазах вспыхнуло сверхновое солнце — белое, безжалостное, выжигающее сетчатку. Звук исчез. Остался только гул — низкий, вибрирующий гул в самом черепе, словно трансформаторная будка переехала жить в мою голову.

Я попытался отдёрнуть руку. Это первая, инстинктивная реакция. Но электричество — коварная сволочь. Переменный ток частотой пятьдесят герц заставляет мышцы сокращаться именно с такой частотой, «приклеивая» тебя к источнику. Я не мог разжать пальцы. Я стал частью цепи.

«Ток… влага… земля…» — мелькнула паническая мысль, единственная, на которую хватило ресурса мозга.

Боль пришла сразу, мгновенно — жгучая, пронизывающая. Сердце сбилось с ритма, затрепыхалось пойманной птицей, пропустило удар, потом ещё один.

Фонарик выпал из правой руки, глухо стукнув о балку, и покатился куда-то вниз, в утеплитель, его луч заметался по потолку, выхватывая паутину и пыль. Темнота вокруг сгустилась, стала плотной и тяжёлой.

Я, кажется, попытался закричать, но голосовые связки были парализованы спазмом. Ноги подогнулись. Я потерял равновесие.

Мир накренился. Чердак крутанулся вокруг своей оси. Я упал, разрывая тем самым контакт с оголённым проводом.

И увидел, как знакомый золотистый цвет окутал переплёт чердачного окна.