Окно в Союз

Глава 2

Я стоял столбом посреди своей кухни, как дурак на ярмарке, и пялился на светящееся окно. Голова гудела ровным, монотонным звоном, будто внутри поселился трансформатор. Мысли ворочались медленно, неохотно, как сонные мухи. Я отлепил руку от подоконника и посмотрел на пальцы. Обычные пальцы, никаких ожогов, ничего. А рама светится. Мягко так, заманчиво, будто это не старое дерево, а какой-то артефакт из фантастического романа. «Контузия», — вынес вердикт мой внутренний прагматик. «Обыкновенная контузия от электричества. Сейчас пройдет». Но она не проходила. Сияние становилось только ровнее, увереннее.

Чушь собачья.

Сделав над собой усилие, я заставил ноги сдвинуться с места. Подошел вплотную, почти упершись носом в стекло. За окном должно было быть крыльцо соседа, его аккуратные грядки с клубникой и новенький парник из поликарбоната. Вместо этого я видел нечто совершенно иное. Там, где еще час назад был вымощенный плиткой проезд, теперь вилась простая грунтовая дорога, кое-как присыпанная серым щебнем. Да и дома… Вместо двухэтажных коттеджей из пеноблоков, обложенных сайдингом, стояли скромные, одноэтажные домишки, сколоченные из чего бог послал. Фанерные, щитовые, с маленькими оконцами и кривыми трубами.

— Да что за… — вырвалось у меня вслух. Голос прозвучал хрипло и чужеродно.

Я прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть детали. Картинка была до жути реальной. Не размытое пятно, не игра света и тени, а четкий, ясный пейзаж. Вот у одного из домиков на веревке сушится белье — простыни, какие-то рубахи. А вот чей-то заборчик из штакетника, покосившийся и облупившийся. За ним — чахлые яблоньки. Все какое-то… настоящее. И до боли знакомое, словно из далекого, почти забытого сна. В нос ударил фантомный запах — смесь пыли, дыма от печки и цветущей сирени. Я тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение, но оно вцепилось в меня мертвой хваткой.

Внезапно тишину нарушил нарастающий рокот. Из-за поворота, поднимая клубы пыли, выкатился автобус. Старый, округлый, желто-красный ЛИАЗ-677. «Луноход», как мы их звали. Он тяжело переваливался на ухабах, дребезжал стеклами, и я почти физически ощутил знакомый с детства запах выхлопа и перегретого металла. Автобус медленно прополз мимо моего окна, и я успел разглядеть номер, нарисованный белой краской на черной табличке: 32-26 КШФ. Внутри сидели немногочисленные пассажиры. Их лица были нечеткими, но я видел их — уставших дачников с корзинками и авоськами. Автобус проехал и скрылся за деревьями, оставив после себя лишь облако пыли, медленно оседающее на дорогу.

— Кино снимают, — уверенно сказал я сам себе, отступая от окна. — Точно. Понаставили декораций. А Михалыч, старый пень, и не предупредил. Вот же… артисты.

Теория была стройной и логичной. Она объясняла все: и старые дома, и дорогу, и автобус. Конечно. Что же еще? Я даже почувствовал облегчение. Но оно было недолгим. Потому что вслед за автобусом на дороге показался другой транспорт. Легковушка. Вишневая «копейка», ВАЗ-21011, если быть точным. Она пронеслась гораздо быстрее, взвизгнув шинами на повороте. Я снова прилип к стеклу, успев зацепить взглядом номер — черный, с белыми цифрами 07-75 КШЩ. За рулем сидел какой-то усатый мужик в кепке. Он посигналил кому-то, и машина скрылась из виду.

— Хорошо подготовились, — пробормотал я, но уверенности в голосе поубавилось. — И реквизит откуда-то достали… Прямо музей на колесах.

Мой взгляд заметался по улице за окном. Появились люди. Женщина в ситцевом платье в горошек и с цветастым платком на голове несла в руках плетеную корзину. Она остановилась у соседнего домика, поговорила с вышедшим ей навстречу мужчиной в растянутой майке-алкоголичке и трениках с вытянутыми коленками. Они жестикулировали, смеялись. Я не слышал их голосов, стекло было надежной преградой, но я видел их. Они были одеты так, как одевались… давно. Очень давно. В моем детстве. В семидесятых, в начале восьмидесятых. Никаких джинсов, никаких ярких кроссовок, никаких мобильных телефонов в руках.

Это уже не было похоже на съемочную площадку.

Там всегда суета, камеры, осветители, люди с рациями. А здесь была… жизнь. Обычная, неторопливая дачная жизнь из прошлого. Холодный комок подкатил к горлу. Дыхание сперло. Я отшатнулся от окна, как от прокаженного. Сердце заколотилось где-то в районе кадыка, отдаваясь глухими ударами в висках. Звон в ушах усилился до предела.

— Так, Костя, спокойно, — я начал ходить по кухне из угла в угол, растирая ладонями лицо. — Гал-лю-ци-на-ци-я. Повторяй за мной. Последствия удара током. Мозг перезагружается.

Я говорил это вслух, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди в стену собственного рассудка. Нужно было зацепиться за реальность. Что реально? Реальна эта кухня. Вот стол, вот табуретка. Я пнул ее носком ботинка. Больно. Реально. Вот графин с водой. Я подошел, налил полный стакан дрожащей рукой, залпом выпил. Вода обожгла горло, немного приведя в чувство. Я посмотрел на свое отражение в темном стекле выключенного телевизора. Бледный, осунувшийся почти старик с безумными глазами.

— Никакого прошлого за окном нет, — сказал я своему отражению. — Тебе просто надо отдохнуть. Лечь и поспать.

Но ноги сами понесли меня обратно к источнику безумия. К окну. Я остановился в паре шагов, боясь подойти ближе. Рама все так же светилась. А за ней все так же текла чужая, невозможная жизнь. По дороге прошел паренек в спортивном трико и олимпийке с надписью «СССР». Он вел за руль велосипед «Орленок». Остановился, чтобы подкачать колесо. Этот простой, будничный жест окончательно выбил меня из колеи. Это было слишком реально. Слишком подробно для галлюцинации.

Я заставил себя отвернуться. Спиной чувствуя это потустороннее золотое сияние. Не смотреть. Главное — не смотреть. Это просто сбой в системе. В моей собственной голове. Нужно перезагрузиться. Лечь спать. А утром все пройдет. Обязательно пройдет. Потому что не может не пройти. Потому что автобусы из прошлого не ездят по дорогам будущего. Так не бывает.

***

Спиной я все еще чувствовал фантомный жар от этого невозможного сияния, но заставил себя не оборачиваться. Нельзя. Если повернешься, если снова посмотришь — оно опять тебя зацепит, утащит в эту кроличью нору для свихнувшихся пенсионеров. Я стоял посреди кухни, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки. Сердце колотилось как сумасшедшее, отдаваясь в ушах гулким, тяжелым «бум-бум-бум». Нужно было что-то делать. Что-то простое, реальное. Проверить. Да, точно, нужно было просто выйти на улицу и своими глазами убедиться, что там нет никаких «Луноходов» и мужиков в трениках. Что там стоит XXI век.

Очень простой и надежный план.

Он придавал сил. Я отпустил стол и, стараясь не смотреть в сторону окна, прошаркал в прихожую. Каждый шаг был испытанием воли. Мозг, этот предатель, подсовывал яркие картинки: вот я открываю дверь, а там — пионеры в красных галстуках играют в «Зарницу». Или еще хуже, стоит милиционер в серой форме и спрашивает документы. Я тряхнул головой, отгоняя бред. Хватит. Старый тертый жизнью мужик, а испугался собственного глюка.

— Костя, с тобой все в порядке? — раздался снаружи приглушенный голос Михалыча. — Может, воды принести?

Его голос, реальный и до одури знакомый, стал спасательным кругом. Я толкнул от себя тяжелую входную дверь. Она со скрипом поддалась. Яркий вечерний свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Я сделал шаг через порог, на старые деревянные ступени крыльца. И замер, вдыхая прохладный, влажный воздух. Воздух родного 2025 года. Пахло мокрой после дождя травой, шашлычным дымком от соседей через три участка и чем-то еще неуловимо современным — смесью бензина от газонокосилки и какой-то цветочной отдушки от кондиционера для белья. Никакой пыли от проселочной дороги, никакого печного дыма.

Мир был на своем месте.

Напротив, как и положено, стоял двухэтажный коттедж Михалыча, обшитый бежевым сайдингом. На ухоженном газоне красовался его новенький парник. У забора был припаркован его же серебристый «Рено Дастер» с обычным номером, оканчивающимся на 163. Все было до тошноты привычным и правильным. Сам Михалыч стоял у своей калитки, с тревогой глядя на меня. В руках он держал мобильный телефон, готовый, видимо, в любую секунду вызвать все спасательные службы мира.

— Ты чего выскочил? Тебе лежать надо! — запричитал он, делая шаг в мою сторону.

— Проверить вышел, не началось ли вторжение марсиан, — буркнул я, спускаясь с крыльца. Ноги все еще были ватными, но держали. — Все спокойно, вроде. Можешь отбой давать.

— Какие марсиане? Костя, у тебя от удара током… это… помутнение! Я серьезно! Ты белый, как смерть!

— Смерть, говорят, черная, с косой. Хиторо заплетенной. Не похож, — я подошел к своему забору из профнастила, провел по нему рукой. Холодный, рифленый металл. Реальный. Я посмотрел вдоль улицы. Асфальтированная дорога, кое-где в заплатках. Навороченные дома с высокими заборами. У одного из них стоял подросток в модных кроссовках и пялился в смартфон. Обычный дачный поселок нашего времени. Облегчение было таким сильным, что у меня подогнулись колени. Я оперся о забор, чтобы не упасть.

Это был просто глюк. Яркий, очень детальный, но всего лишь сбой в моей старой башке.

— Ты уверен, что не надо в больницу? — Михалыч не унимался. Его искренняя забота начинала раздражать. Мне хотелось, чтобы он просто исчез, оставил меня в покое с моими собственными тараканами.

— Уверен, как в том, что завтра снова взойдет солнце, — отрезал я. — Иди уже, историк, чай пей с валерьянкой. И проводку свою не трогай. Завтра приду, доделаю.

Я не стал дожидаться ответа, развернулся и побрел обратно к дому. За спиной я услышал его тяжелый вздох, но больше он ничего не сказал. Слава богу. Зайдя в дом, я плотно прикрыл за собой дверь, словно отгораживаясь от всего мира. Постоял с минуту в темной прихожей, прислушиваясь к собственному дыханию. Оно выравнивалось. Паника отступала, оставляя после себя мерзкую, липкую усталость. Теперь можно было посмотреть.

Я медленно вернулся на кухню, мысленно готовясь ко всему. Но ничего не было. Обычное окно. Старая деревянная рама. Никакого золотого свечения, никакой пульсации. Я подошел вплотную и посмотрел сквозь стекло. За ним был все тот же «Рено Дастер» Михалыча и его парник. Вид был до зевоты скучным и абсолютно правильным.

— Старый дурак, — сказал я вслух, обращаясь к своему бледному отражению в стекле. — Дожил до глюков на старости лет.

На душе стало одновременно и легче, и гаже. Легче — потому что я не сошел с ума окончательно. А гаже — потому что тело так подло напомнило мне о моем возрасте и уязвимости. Один щелчок тока — и мозг уже показывает тебе кино из прошлого. А что будет дальше? Буду с портретом Брежнева разговаривать?

Нужно было выпить.

Не для того, чтобы напиться, а чтобы сбить эту нервную дрожь, окончательно заземлиться. Я подошел к своему старому холодильнику «Саратов», который гудел и вибрировал, как маленький трактор. Открыл дверцу. Из морозилки пахнуло намороженным льдом. На полке, рядом с банкой тушенки и пачкой масла, стояла она — запотевшая бутылка самарского «Жигулевского». Нечастный гость в моем рационе, но иногда, в жару, после работы в огороде, — самое то. А сейчас был как раз такой случай. Нервный эквивалент тяжелой физической работы.

Я подцепил крышку краем столешницы, как делал это сотни раз в юности. Пш-ш-ш! Запах пива — горьковатый, с нотками хлеба — ударил в нос. Я сделал большой глоток прямо из горлышка. Холодная, колючая жидкость обожгла горло и потекла вниз, унося с собой остатки напряжения. Я прислонился спиной к стене и медленно выпил почти половину.

Стало определенно лучше. Мысли перестали метаться. Все встало на свои места. Удар током. Стресс. Резкий скачок адреналина. Мозг, пытаясь защититься, выдал картинку из глубокой памяти — воспоминания о даче из детства, где все было именно так: и домики фанерные, и дорога грунтовая, и «Луноходы» пыхтели. Все логично. Объяснимо. Скучно.

Я допил пиво, поставил пустую бутылку на стол. Глянул на часы. Было уже поздно. Солнце садилось, окрашивая небо в нежные розово-оранжевые тона. Тело ломило, голова была тяжелой. Единственное, чего хотелось сейчас — это спать. Долго, крепко, без снов. Чтобы завтра проснуться и забыть об этом дурацком дне, как о кошмаре. Забыть про оголенный провод, падение и это нелепое, невозможное видение в окне.

Я прошел в комнату, даже не включая свет. Стянул через голову футболку, бросил ее на стул. И рухнул на кровать, на старый пружинный матрас, который протестующе скрипнул. Завтра будет новый день. Я починю Михалычу его электричество, потом вскопаю грядку под огурцы. Все будет как обычно. А этот день я просто вычеркну. Сбой системы. Требуется перезагрузка. Сон — лучшая перезагрузка из всех.

Я закрыл глаза, и темнота тут же укутала меня, обещая долгожданное забвение.

***

Проснулся я от наглого солнечного луча, который пробился сквозь щель в занавесках и целился мне прямо в глаз. Голова не болела, тело приятно ныло от вчерашнего напряжения, а в душе царила звенящая пустота. Вчерашний глюк казался теперь далеким и нелепым, как дурной сон, который почти полностью стирается из памяти, оставляя лишь мутное, неприятное послевкусие. Я сел на кровати, потянулся до хруста в суставах. Обычное утро. Обычный я. Никаких золотых окон и путешествий во времени для пенсионеров. Слава богу.

Первым делом — на улицу, к умывальнику. Ледяная вода из скважины привела в чувство окончательно. Я фыркал, отплевывался, тер лицо жестким вафельным полотенцем. Мир был настоящим, шершавым и холодным. Никаких сомнений. Вернувшись в дом, я сознательно обошел кухню стороной и заварил растворимый кофе в комнате, используя старый армейский кипятильник. Сидя на скрипучей кровати и прихлебывая горькую бурду, я строил планы на день. План был прост, как устав караульной службы: доделать Михалычу свет, сходить в магазин, вскопать грядку. Максимально приземленные, понятные задачи. Лучшее лекарство от свихнувшихся мозгов.

До сельпо я дошел минут за пятнадцать. «Продукты 24», как гордо гласила вывеска над дверью, на самом деле были обычным ларьком, расширенным до размеров небольшого магазинчика. Внутри пахло копченой колбасой и бытовой химией. За прилавком скучала Зинка, местная королева новостей и сплетен.

— О, Константин Сергеич, с приездом! А мы уж думали, не появится герой-любовник в этом сезоне, — заулыбалась она во все тридцать два (или сколько их там у нее было) зуба.

— И тебе не хворать, Зинаида, — пробурчал я. — Мне бы это… макарон пачку, тушенки говяжьей банки три. И «Яву» синюю, если есть.

— «Явы» нет, — деловито сообщила она, выкладывая на прилавок банки. — «Донской табак» только. Брать будете? А говорят, у Михалыча вчера чуть дача не сгорела? Что у вас там за фейерверк был?

— «Петра первого» дай уж тогда, — кивнул на сигареты я. — Сразу две пачки.

Слухи тут распространялись быстрее, чем грипп в казарме. Я расплатился, сунул покупки в старый рюкзак и поспешил ретироваться, пока Зинка не выведала у меня все подробности вчерашнего «помутнения».

Возле дачи соседа я демонстративно зычно кашлянул. Михалыч тут же высунулся из-за своего парника, как суслик из норы. Лицо его выражало вселенскую скорбь и заботу.

— Костя! Ну как ты? Я всю ночь не спал, переживал! Может, все-таки в город, к врачу?

— Отставить панику, Михалыч. Я в полном порядке, — я сгрузил рюкзак на землю и достал из него моток изоленты и пассатижи. — Готовься принимать работу. Сейчас мы твоему электрическому зверю хвост накрутим.

Он еще пытался что-то говорить про отдых и здоровье, но я уже решительно направился к столбу. Работа спорилась. Я действовал медленно, методично, проверяя каждое соединение по три раза. Никакой спешки. Страха не было, только холодная сосредоточенность. Вот он, реальный мир: скрутки, провода, фаза, ноль. Все подчиняется законам физики, а не больным фантазиям. Через полчаса я щелкнул рубильником на столбе, и в доме Михалыча радостно зажегся свет. Победа.

— Ну, ты просто волшебник! Левитан! — Михалыч чуть ли не в пляс пустился на своем крыльце. — Костя, я твой должник на веки вечные! А ну марш в дом, я уже стол накрыл! Обед по расписанию!

Отнекиваться было бесполезно. Да и не хотелось. Желудок уже сводило от голода. На столе у соседа красовалась сковорода с жареной картошкой и грибами, салат из свежих огурцов и бутылка «Зубровки», покрытая бисеринками влаги. Михалыч плеснул мне в граненый стакан добрых сто грамм.

— За твое здоровье! — провозгласил он. — И чтоб без фокусов больше!

Мы выпили. Жгучая, ароматная настойка обожгла горло и разлилась по телу приятным теплом. Картошка была великолепна. Мы сидели на его веранде, болтали о всякой ерунде: о ценах, о политике, которую теперь обсуждали только шепотом, о том, какая нынче хилая рассада. День катился к вечеру. Я чувствовал себя абсолютно нормально. Спокойно. Вчерашний инцидент казался уже чем-то совершенно нереальным, глупой шуткой перегревшегося мозга. Когда я уходил, Михалыч снова пытался сунуть мне деньги, но я только отмахнулся. Мы не в том возрасте, чтобы портить дружбу счетами.

Я вернулся к себе уже в сумерках. Усталость приятно гудела во всем теле. Настроение было благодушным. Я зашел в дом, бросил ключи на тумбочку и прошел на кухню, чтобы поставить чайник. И замер.

Странное свечение возвращалось.

Прямо на моих глазах сначала рама кухонного окна, а затем и стекло стали наливаться светом. Мягкое, золотистое сияние, словно невидимое солнце вставало прямо за стеклом. Свечение начало пульсировать, но медленно, совсем не в такт моему бешено забившемуся сердцу. Это не глюк. Глюки не повторяются с такой точностью. Я сделал шаг вперед, потом еще один. За окном, в этом нереальном свете, я снова видел ту, другую жизнь. Вот по дороге пропылил «Москвич-412» того самого желтого москвичевского цвета. Из соседнего домика вышла женщина в ситцевом халате и с ведром направилась к колонке. Ее голос, приглушенный расстоянием и стеклом, казалось, донесся и до меня: «Сынок, домой! Ужинать!».

Паника боролась с любопытством. Мозг требовал разобраться в ситуации. Не бежать, а понять, что за чертовщина происходит. Я посмотрел на часы, засек время. Что это? Неизвестная технология? Галлюцинация в пределах одного окна? Бред. Но этот бред был прямо передо мной, и он был реальнее жареной картошки Михалыча. Я медленно подошел к окну. Протянул руку и осторожно коснулся пальцем шпингалета. Он был теплым. Не горячим, а словно немного живым на ощупь, как если бы я коснулся кошки.

Я убрал руку, и сияние погасло. Погасло не мгновннно, а плавно, за несколько секунд, как будто кто-то повернул диммер влево до упора. Я снова коснулся рамы, но не заметил и не ощутил ничего необычного. Дерево, как дерево, стекло, как стекло. Три минуты — и чудо исчезло.

— Хорошая у тебя зубровка, Михалыч, — задумчиво произнес я. — Вот только сдается мне, не в ней дело. Ладно, — пообещал себе я, разглядывая ладонь, на ребре которой синел татуировкой еще вполне узнаваемый девиз «За ВДВ!...», набитый в годы срочной службы, еще в Баграме, а потом поднял глаза на окно, принявшее свой обыденный вид. — Завтра подготовлюсь и посмотрю получше, с чем тебя едят.

Обязательно посмотрю. Потому что было у меня подозрение, что я когда-то знал того паренька с его «Орленком».